Орлы. Рассказы

Детям, которые непременно станут взрослыми, и их родителям в напоминание о том, что они были детьми, а также дедушками бабушкам, которыми все когда-нибудь станут, –
ПОСВЯЩАЕТСЯ


ОРЛЫ
Когда мне было лет шесть, я жила у бабушки с дедушкой на даче. Дача наша находилась на одной из сопок, на горе. Мы так и говорили: пойдём на гору! То есть жили мы над городом.
Я тогда очень любила качаться на качеле. Именно не «на качелях», а «на качеле», так мы привыкли говорить. Мой дед мастерил разные вещи из дерева и учил меня. Вот он вбил в землю два столба и сделал мне замечательную качелю. Я очень любила качаться. Иногда от долгого качания меня начинало мутить, но я не спешила слезать. Просто притормаживала и сидела на деревянной сидушке, глядя в гору.
Там, где стояла наша дача, не было леса. Но он начинался выше и уходил за горизонт. Это очень красивое место. Наша дача и дачи соседей стояли как бы на маленькой равнине. И наверху тоже были дачи. Они уже выглядывали из леса. А потом шёл только лес. Мама рассказывала, что когда они были маленькие, бабушка водила их с сёстрами в этот лес по грибы. А вот меня бабушка туда не водила. Один только раз, когда я была совсем маленькой. Я помню лесной пол из еловых и сосновых иголок и сильный запах сосновой смолы, и сосновую кору.
Этот лес, уходящий за горизонт, я видела каждый раз, когда садилась качаться. Я сильно раскачивалась и пела. Песен я знала совсем немного, поэтому после пения начинала мечтать. И мечталось мне о том, что же там такое за горизонтом. Однажды бабушка сказала мне, что там огромная отвесная скала, деревья заканчиваются, и одни камни. И что там живут орлы, и у них гнёзда в скале. Орлы над нами часто летали, поэтому мне и думалось, что так и есть. Что лес заканчивается как раз в том месте, где я могу ещё его видеть. И я раскачивалась очень высоко, чтобы увидеть, где же заканчивается лес, но увидеть никогда не выходило.
А ещё я думала, что там, за горизонтом, может быть дорога в дальние страны. И воздух там мне представлялся розово-сиреневым, песок на дороге − жёлтым, тёплым. Я никогда не представляла, что за лесом могла быть зима. Может быть потому, что не качалась на своей качеле зимой.
Иногда мне казалось, что там лес, тайга, которая тянется очень далеко и не заканчивается. От таких мыслей становилось страшно, хотелось бежать в дом, где бабушка и дедушка.
Но больше всего мне хотелось как следует раскачаться и взлететь, и полететь туда, за горизонт, пролететь над домиками, которые выглядывали из леса, и самой увидеть орлов, розовый воздух, жёлтую дорогу. И лететь вдоль этой дороги в загадочные страны.
С тех пор прошло почти тридцать лет. Не стало бабушки и дедушки. И качели не стало. За эти годы я могла бы много раз сходить в тот лес, заглянуть за горизонт и увидеть, летают ли у отвесной скалы прекрасные орлы… Но я не сделала этого, и не стану. Пускай прекрасные орлы летают надо мной там, где мне шесть лет.

ТЕМНО
Темно.
Протяжные сигналы.
− В эфире радио «Маяк». Московское время…
Темно и тепло. Бабушка уже встала.
На кухне горит лампа-керосинка. Керосинка немного закопчённая. Жестяная круглая коробочка, из которой торчит фитилёк. Внутри керосин. Фитилёк поджигается, а сверху надевается полая и длинная стеклянная трубка. Один маленький огонёк освещает весь дом мягким жёлтым светом.
Шевелиться не хочется. На тёмных стене и потолке большие прямоугольные пятна рассеянного света.
Под одеялом тепло. А снаружи мороз, и ветер, и огни города там, дальше, если немного спуститься с горы. А потом рассвет, чужие люди. Неохота в школу. И мороз за воротник неохота.
− Птенчик, пора вставать! Ты полежи ещё пять минуток, понежься, – бабушка гладит мою ногу и отходит. И дед уже встал, закашлял, закурил.
Я лежу под тёплым одеялом. Где-то в Москве есть московское время. Мы с ним никуда не хотим идти.

9 МАЯ
Солнце заливает весь дом, будто в нём и живёт. Праздничный день − 9 Мая. Дед ждёт гостей.
Приезжает мама с подарками. Привозит конфеты, гвоздики и огромную книгу к юбилею Победы. Квадратная, блестящая, в твёрдой обложке с тиснением, а внутри − глянцевые страницы. Восхитительная книга! Эта книга, как и всё остальное, куплена мамой. Однако деду сказано, что подарок передала администрация района. И только ему − по возрасту.
Дед счастлив. Он листает книгу и покрякивает:
− Да, Лёнька увидит − не переживёт!.. Помрёт от зависти!.. Нет, ничего ему не скажу!.. Надо же, какой подарок!..
Лёнька, дядя Лёня, высокий и добрый дядька, был другом деда с юности. Именно дядя Лёня познакомил молодого и лихого деда с красивой, только приехавшей на большую стройку бабушкой. Дед и дядя Лёня часто виделись, ругались, мирились, поддевали один другого. Но и жить друг без друга не могли.
− Нет, ничего не скажу! − решает дед и торжественно кладёт книгу на стол.
Солнце слепит глаза, все смеются. Дверь лучится солнечным светом и плавает в солнечной пыли. Вдруг дверь открывается, и входит дядя Лёня. Я здороваюсь и выбегаю на улицу.
И слышу только:
− Ну, Лёнька, держись! Иди-ка сюда. Сейчас я тебе свой подарок покажу. А тебе не положено − ты меня моложе!

БАБУШКА МОЛИТСЯ
Темно. Раннее утро. Бабушка подходит к иконам и зажигает свечу. Иконы около моей кровати. Я всё слышу. Нехотя встаю.
− Спи, Кустик! − говорит бабушка. Она так зовёт меня.
Но я становлюсь рядом с ней.
Дед шумно ворочается и кашляет на своей кровати.
Бабушка крестится и начинает шёпотом читать молитвы. У меня в руках молитвенник. Его подарила бабушка. Он старый, затёртый. Или нет, конечно, нет. Он совсем новый. Это потом он станет старым, спустя годы.
Я тоже шёпотом повторяю за бабушкой непонятные, полные какого-то неведомого смысла слова.
Пламя горит ровно, озаряя всё вокруг жёлтым тёплым светом. Хочется спать, тело мерно покачивается в такт словам, глаза закрываются. Бабушка начинает новую молитву ... Глаза раскрываются.
Я знаю, что у меня есть грехи. Но я уверена, что если вдруг умру, то меня встретит Сам Иисус. Он будет стоять в светлых одеждах, с распахнутыми объятиями. Умирать прямо сейчас совсем не страшно.
Я изо всех сил стараюсь не отвлекаться, но всё равно начинаю думать о другом. Рассматриваю бабушку. Она в больших очках, белом платке, мужской рубахе и просторных штанах. Юбку бабушка надевает только в храм. Руки у неё шершавые и тёплые, на пальцах − глубокие трещины. Они постоянно кровоточат. Бабушка смазывает их салом, но это не помогает.
Как много непонятных слов. Я всегда спрашиваю у бабушки, что они значат. Про некоторые слова спрашиваю много раз. Бабушка много раз объясняет.
От свечи тепло.
Бабушка молится.

ВЫСОТА
Моё любимое место, после качели, − банная крыша. Баня у нас типовая, русская. Два помещения − предбанник и парилка, вода уходит в пол. Сыро. Внутри алюминиевые и эмалированные тазики и вёдра, черпаки, на окне стакан с чем-то, хозяйственное коричневое мыло, муха жужжит. Тут мы моемся и бабушка стирает.
А вот под крышей бани склад самых нужных мне и деду вещей − плоскогубцы, шкурки, зубила, иглы, маслёнки.
А на крыше − просторы! Сидя на крыше, я вижу наш участок, ряды грядок, деревца, заборы, крыши других домов и редкие машины, пробирающиеся по узким ухабистым улочкам. Вижу соседей, работающих на грядках.
Я могла сидеть на крыше и смотреть вдаль часами. Такой человек на корабле называется «вперёдсмотрящий». Этот член корабельной команды должен быть опытным, чтобы правильно подавать сигналы к действию. Хорошо, что от меня никто не ждал сигналов. Хотя иногда я могла издали увидеть гостя. Что, впрочем, никак не меняло ход движения нашего корабля.
За баней стоял огромный круглый бак с водой для полива, ростом с баню. Наверное, это была ёмкость от бетономешалки. Горлышком вниз. Внизу к нему дед приделал кран и шланг. И там, внизу, под баком, почему-то постоянно пахло соляркой.
За баком росла яблонька, «Алёнушка», которую мы по-свойски звали «Алёнкой». Ранетки на ней к осени наливались мёдом. Я забиралась на бак, рвала ранетки, потом перескакивала на крышу и там их поедала, подставляя лицо ветру.

ДВУХВОСТКА
К бане примыкала поленница. Она громоздилась почти до крыши бани над старым станком, от которого остался только металлический остов. Весь этот каркас был забит дровами. Но мы с дедом придумали, что там можно сделать для меня игрушечный домик, чтобы я в нём играла.
И вот мы повытаскали оттуда поленья. И получился дом! Небольшой дом с одной дверью. Я помещалась туда только сидя, или стоя, но основательно скрючившись. Как же там было здорово играть!
А потом дед решил обшить стены моего домика вагонкой. И я ему помогала. Мы вместе стучали молотками. Получилось загляденье. Радости моей не было границ.
И вот я сижу в чистом и красивом новом жилище. Сижу и думаю: «Тут и правда можно жить! Вот здесь можно свернуться калачиком и спать. Принесу одеяло и подушку!.. Наверное, страшно ночью будет тут одной… Или нет. Может, если дверь закрыть хорошо, то не страшно. Будет видно звёзды. Нет, страшно всё-таки!.. Надо принести подушку и попробовать устроиться на ночь…» Передо мной куклы и каша из песка и ранеток в алюминиевой детской кастрюльке.
И вдруг ко мне откуда ни возьмись выползает огромная блестящая двухвостка. Жирная и наглая. И ползёт прямо к моим голым коленкам!
Больше я никогда не залезала в свой новый дом.

ДЕНЬ ИВАНА КУПАЛЫ
Жара. Дед выходит из дома в белой рубахе. Рубаха такая белая, что слепит глаза. Дед собрался на базар продавать лук и петрушку.
А мы с Лёшкой на крыше. Держим в руках ведро с водой. Лёшка − мой двоюродный брат. Как мы смогли заволочь наверх такую тяжеленную тяжесть! Ведро эмалированное, ручка деревянная сверху, удобно проворачивается. Заволокли. И − ух!..
− Я вам!..
Дед громко ругается, но совсем не сердится. Не нас ругает, а так. Мы смеёмся. И даже бабушка смеётся. Бабушка нас не выдала.

ДОМ
Бабушка и дедушка постоянно что-то строили. Бабушка придумывала, дед ругался, но делал.
И вот их простой дачный дом вырастал вширь и вглубь. В доме было всего две комнаты − спальня и кухня, и нежилое место под крышей. Потом появились большие сени перед входом вдоль дома. А уже при мне сначала выросла полуподвальная стайка для свинки, которая жила у нас всего однажды. После свинки в этой стайке стояли огромные алюминиевые фляги с водой, бочки из нержавейки с солёными капустой и огурцами. Бабушка не квасила, а именно солила огурцы и капусту. Не было в них сладости. Были чистый вкус и звонкий хруст. А ещё там лежали многочисленные ящички и коробки с дедовыми инструментами и гвоздями. Они замечательно пахли машинным маслом и железом.
Потом дед обшил фанерой второй этаж, там стало тепло. Но на втором этаже всё равно никто не жил, только играла я. Кругом лежали мои куклы.
И позже всего прочего бабушка заставила деда сделать стеклянную теплицу, даже скорее оранжерею, для рассады. Над стайкой с лицевой стороны дома появилась великолепная, огромная, как мне казалось – а может, она такой и была, − прозрачная конструкция, полностью сделанная из оконных рам. Думаю, у деда был какой-то творческий строительный дар. Ленивый и весёлый строительный дар. В этой светлой теплице было тепло зимой. И открывался вид на гору. Дед любил там курить.
Весной вся оранжерея наполнялась саженцами, воздух там становился влажным и запашистым. Повсюду стояли ящики с кустиками помидоров, огурцов, перцев и всего, что могло и хотело расти у нас на грядках.
В таком большом и светлом доме я и росла. Под высокими деревьями и бескрайним небом, окружённая с одной стороны лесами, а с другой − городом.

ЗА ВОДОЙ
За водой всегда ходила бабушка. И брала меня с собой. Бабушка брала два больших бидона, а мне давала маленький.
Идти нужно далеко, на родник. Сначала мы шли по улице, потом переходили через дорогу и сворачивали к крутому косогору. Там вниз. В самом низу и был родник. Раньше, говорила бабушка, когда мама с сёстрами были маленькими, там было небольшое озеро. Сейчас − только большая лужа прозрачной воды.
Вот мы идём. Хорошо идти с пустым бидончиком и вниз. Весной на нашем косогоре вырастали мохнатые жёлтые и сиреневые колокольчики, которые мы с бабушкой называли подснежниками. И заячья капуста.
Вот добрались до родника. Вода вкусная и очень холодная.
Бабушка набирает полные бидоны воды. А мой бидончик − наполовину. Я протестую. Бабушка улыбается и говорит, что поглядит на меня, когда начнём подниматься.
Идём вверх. На середине горы я понимаю, что бидончик стал невозможно тяжёл. Сажусь на дорожку. Бабушка оставляет меня отдыхать. Сама поднимает вверх бидоны. Потом спускается за мной.
− Может, выльем воду? − спрашивает она.
− Нет, я там понесу, − показываю наверх.
− Ладно, пошли.
Бабушка поднимает мой бидончик. На нём пушистые цветочки. Я кое-как вскарабкиваюсь наверх, снова отдыхаю.
И вот мы идём уже по дороге, сначала немного в гору, а там опять немного с горы. Бабушка впереди, я за ней.
И опять весело и легко.

КУКЛЫ
Кукол у меня было очень много. Штук одиннадцать, наверное. Мама при первой возможности привозила мне новых Барби, Синди и других.
Были два Кена, у одного даже проявлялась щетина от холодной или от горячей воды. Не помню. Его можно было побрить микроскопической бритвой с пластиковой ручкой и мягким мочалочным «лезвием». А волосы на голове у него были густые и шелковистые. Я их часто причёсывала.
В основном куклы были светлокожие. Но не только. Были одна мулатка, одна негритянка. Эти две − любимые. У них двигались все суставы, и стопа была плоской и большой, а не на носочках, как у всех Барби тогда.
Эти темнокожие куклы всегда совершали подвиги! Они лазили по качелям, спасали дом от пожара, снимали других, немощных, кукол с деревьев.
Одна большеглазая куколка-подросток, изготовленная в японском стиле аниме, о котором я тогда и понятия не имела, сначала сгибала ноги, а потом механизм сломался. И она стала инвалидом. Не могла ходить, всегда сидела в креслице. И все другие куклы заботились о ней.
Бабушка научила меня шить и вязать. И я для своих кукол с удовольствием портняжничала. Чудесным образом с тех времён сохранилось довольно много кукольных нарядов: вязаные костюмчики с беретами и сумочками, платья, пальтишки, нижнее бельё, оверложенное неровной детской рукой, маленькое полотенчико с вышитыми цветами и листочками. Кстати, сумочек я шила очень много. Почти к каждому наряду − свою.
Мои куклы проживали интересную жизнь, полную перипетий, сердечных драм, встреч, расставаний и борьбы.

ОСЕНЬ
Пожелтевшая и вялая картофельная ботва сложена в небольшой стог. Рядом горит костёр. И ботве скоро конец. В воздухе пахнет гарью.
Урожай собран. Коричневая земля перекопана и выглядит растерянно. Комья земли должны улечься, сгладиться. А сейчас земля лежит и как будто спрашивает: неужели всё закончилось... Ещё недавно зелёные, любовно высаженные растеньица высохли, покинули её и превратились в прах.
Холодно. Небо серое, высокое и тоже подкопчённое от гари.
Мне нравится стоять у костра, я подбрасываю веточки. Ноги замёрзли, сыро, но ничего. Рукам у костра тепло. Бабушка и дедушка молчаливы, заняты уборкой грядок.
Вроде бы всё так, как и должно быть. Таков порядок вещей. Но какая тоска! И в горле − слёзная горечь.

ОТ УГЛА
На кухне пахнет краской до головной боли. Но я люблю этот запах.
Бабушка красит на кухне пол. Она это делает обязательно два раза в год. И белит стены и потолок тоже два раза в год.
Бабушка стоит в углу растерянная, с разведёнными с стороны руками, рядом банка коричневой краски и аккуратно вытертая кисточка на ней. Перед бабушкой выкрашенный на первый раз пол. Она стоит на островке у стены. Солнце слепит ей глаза.
− Вот дурная! − ругается бабушка на себя. − От угла же надо! Я же всегда от угла! Ты посмотри на меня!.. Не наступай только.
Заглядывает дед.
− Да, Валька! Мозгов-то нет! − смеётся и исчезает.
− Толька, досточки неси! − кричит бабушка ему вслед.

ПЕРЕСОЛЕНО
Дед сидит за столом, готовится к обеду. Сидит торжественно. Дед всегда принимал пищу торжественно, обставляя свои обеды каким-то особым образом.
Бабушка наливает ему суп и ставит тарелку перед ним. Он не спеша берет ложку, хлеб и пробует.
− Опять пересолила!
Спокойная бабушка моментально взвивается:
− Я в этот раз вообще не солила! Там соли нет! Как может быть пересолено! Ну, Толька!..
Дед ухмыляется, кряхтит и ест.

УТРО
Лето, раннее утро. Хотя, наверное, не очень раннее. Бабушка и дедушка уже проснулись, солнце поднялось довольно высоко. Но я ещё хочу поспать. И в туалет ужасно хочется. Нужно вставать и бежать.
Бегу.
Кругом роса. Листья огромные, трава высокая. На каждой травинке капельки росы. Вот они, искрятся.
Деревянная дорожка скользкая от росы. Бегу аккуратно, чтобы не упасть.
А потом обратно. А там ещё можно полежать сколько захочу! И никуда не надо идти. И весь день впереди.

ОГУРЕЦ
Я и Лёшка стоим перед бочкой с водой. У Лёшки в руках свежий огурец. Он хрустко откусывает и бросает его в бочку. Сильно бросает, чтобы достать дна.
Огурец всплывает на поверхность, вода немножко выплёскивается из бочки. Теперь моя очередь.
Я хватаю огурец, откусываю и тоже бросаю со всей силы, но, кроме брызг, результата почти нет. Огурец быстро всплывает.
− Смотри, как надо! − говорит Лёшка и показывает, как нужно метиться и бросать. Огурец всплывает не сразу.
Я напыживаюсь и тоже стараюсь правильно запустить огурец своими руками. Теперь уже двумя. Опять брызги! У нас мокрые майки и штаны.
Здорово, что лето, и жара, и всё само быстро высохнет!

ПОМИДОРКА
Бабушка выращивала помидоры. У неё было много разных сортов. Один из любимых баба Валя называла «бычье сердце». Наверное, этот сорт на самом деле назывался иначе, ведь наши помидорки были небольшие и продолговатые.
И вот они сначала томились в душной теплице, долго были зелёными. Потом бабушка аккуратно снимала первую зелёную помидорку и несла домой. Клала её на подоконник под солнечные лучи. И я каждый день подходила к помидорке и смотрела, не покраснела ли она. Её упругое маленькое тельце пахло теплицей, и землёй, и бабушкиной рубашкой, и дышало каким-то своим, помидорковым, дыханием.
Сперва она немного светлела, а потом розовела, как будто от смущения. А потом становилась немножко оранжевой. И вот на нежной оранжевой шкурке оставались зелёные полоски-бороздки. Эти вертикальные полоски устремлялись от помидоркового основания и до вершинки. Они означали, что ждать осталось уже совсем недолго.
− Ну, иди сюда, Кустик!
Помидорка созрела.
Бабушка разрезает помидорку на продолговатые дольки. Кладёт на маленькое блюдечко. Немножко солит, немножко перчит, и ставит блюдечко передо мной. Первая помидорка − только для меня.
Я нюхаю ароматные дольки, осторожно беру одну в руки и надкусываю.
Мякоть сладкая и душистая. Самая вкусная!
Вот помидорки и нет. Буду ждать, когда ещё поспеют.

ТАТАРЫ
– Татары − лучшие люди на свете.
Бабушка полощет в тазу выстиранные вещи.
− Почему, бабушка?
− Мне когда шестнадцать лет исполнилось, то из детдома нужно было куда-то определяться, − бабушка выжимает постельное бельё, скручивая наволочку в тугой жгут. − И я из Марийской АССР поехала в Казань к брату. Пришла, а его дома нет. Сутки прождала под дверью, а потом заболела. Всё перед глазами поплыло. Соседи пришли, подобрали меня. Татарская семья. Выхаживали, кормили. А тогда уже холодно было. Я одета легко, по-летнему. Вещей с собой никаких не было, денег − тем более. Так вот эта семья… они мне купили пальто и зимние сапоги. Одели меня! Я на фабрику работать устроилась, в общежитие поселилась, а потом и брат вернулся. Это уже после, в 56-м, я написала заявление на комсомольскую стройку. И мне дали направление в Красноярск, на строительство ГЭС. А тогда я не знаю, что со мной было бы, если бы не эта татарская семья. Где ещё таких людей найдёшь. Поэтому для меня татары − самые добрые люди на всём свете.
Чистые простыни развешаны во дворе на верёвке. От них пахнет ветром.

КОСА
Баба Валя никогда меня не ругала. Они могли повздорить только с дедом. И то как-то несерьёзно.
Но однажды бабушка всё-таки была на меня раздражена.
Каждый день она расчёсывала мои длинные волосы и заплетала в косу. Сначала она делила волосы на ровный пробор, потом отделяла части волос на висках и из них плела маленькие тонкие косички, а потом их убирала назад в большую косу. Это чтобы в глаза ничего не лезло.
И вот бабушке нужно уходить. А я вдруг заявляю, что хочу причесаться сама. Бабушка подождала немного, подступилась ко мне ещё раз. Я не дала себя причесать. Стояла и сама прочёсывала волосы, схваченные в пучок, гребешком.
Тогда бабушка резко сказала:
− Ладно. Делай, как знаешь, − и ушла.
Я очень огорчилась тогда. Я не привыкла, чтобы мы с бабушкой ссорились. Не привыкла слышать такой тон голоса. И переживала, что же будет, когда она вернётся.
И вот возвращается бабушка, заходит в дом.
− А что, − говорит она, − зато сама!
На голове у меня кривой пробор, полураспустившиеся маленькие коски и растрёпанная и засаленная от усердия большая кривенькая коса. А на лице радостные глаза, потому что бабушка, кажется, уже не сердится.

НЕ СКУЧНО ЖИТЬ
− Самое главное, − говорила бабушка, − чтобы жить было не скучно!
И ей никогда не было скучно. Баба Валя умела шить и вязать, белить и красить. Она постоянно выращивала новые виды растений. Любой южный фрукт, привезённый мамой, препарировался. Семена бережно сохранялись, черенки пускали корни. У бабушки росли не только привычные картошка и свёкла, и разные морковка с зеленью, но и перцы, арбузы, дыни. Цвели и плодоносили несколько видов ранеток, два сорта груш, и даже маленькие жёлтые сливы. Правда, сливу, груши и самые сладкие и большие ранетки потом подгрызли разбойники-кроты.
Бабушка много читала. Книги, газеты, журналы, всё, что было доступно. А потом рассказывала мне. Много раз читала Святое Писание и жития святых. И говорила мне, как она понимает тот или иной отрывок. Она могла простыми словами объяснить сложные вещи. А иногда так и говорила, что не понимает, о чём речь.
Я с большим интересом слушала её слова.
Бабушка ходила в храм, но никогда не звала и не брала меня с собой. Когда я просилась с ней, то говорила:
− Может быть, в следующий раз возьму тебя, лапуля.
Но так и не взяла ни разу. В храм я пришла сама, в четырнадцать лет.
Бабушка всегда была чем-то занята. Когда я спрашивала бабу Валю, не устаёт ли она, то бабушка говорила, что всё это не важно, а главное − чтобы жить было не скучно.

ДЕДОВЫ НОЖИ
У деда было много разных ножей. Коротких и длинных, и узких, и широких. И все были острыми.
Дед учил меня точить ножи на специальном аппарате, и просто точилкой на рукоятке.
− Пальцы береги, и без меня к станку не лезь! − говорил дед.
У деда были чёрные от мазута пальцы. Они пахли клеем и табаком. Он выбирал из ящика с инструментами ножик и рассказывал мне, как его правильно точить. А я сидела у деда на коленке и следила за каждым движением. Разглядывала дедовы жёсткие ногти и удивлялась, как у него легко всё получается.
Главный секрет острого ножа такой: надо, чтобы металлические частицы, которые стачиваются, торчали на острие. А потом проводишь большим пальцем по лезвию «против шерсти», а оно цепляет. Вот если цепляет, то хорошо наточила.
Дед подарил мне нож, очень удобный для детской руки. Я сама его натачивала. А потом он научил меня подбирать правильные деревяшки и вырезать из них фигурки. Первое, что я вырезала, была ложка. Уродливая, но похожая на настоящую.
А потом я даже сделала деревянного Буратино. Тело у него было с вытычками под руки и ноги. А сами руки и ноги − на гвоздиках, сгибались в локтях и коленях. Сделать цельную голову с длинным носом я не смогла, нос отломился. Тогда я прорезала углубление в голове и вставила в него обтёсанную палочку. Вырезала губы, а зубы и глаза нарисовала фломастером. Буратино получился устрашающим! Но я гордилась собой.
Дед не боялся давать мне ножи, молоток, гвозди, шило. И бабушка никогда не возражала. Вместе с ними я стучала молотком, шила на машинке, красила полы и окна масляной краской, клеила «Моментом» и чистила детали станка керосином.
Эти совместные дела были, пожалуй, самыми интересными приключениями.

КОНЕЦ ЛЕТА
Я стою босиком на деревянной дорожке между грядками. Август. Голову напекло.
Рассеянно смотрю на деревья и грядки.
Ко мне подходит Лёшка и говорит весело:
− Скоро в школу пойдёшь! Хочешь в школу? Там много детей, интересно.
− Я не знаю, − говорю я.
Меньше всего на свете я хочу в школу. Гляжу на грядки. Всё расплывается перед глазами, во рту горечь. Неужели скоро я покину этот уютный мир, который пахнет землёй, ранетками и старыми досками…
− Да не бойся! В школе хорошо, − ободряет меня Лёшка.
Я не боюсь.
Я стою босыми ногами на тёплых досках и понимаю: хорошо бы уцепиться за эти доски, задержать своими руками всё вокруг − яблоньки, лук, поленницу и моих кукол, и голоса, которые я слышу из дома, слышу и боюсь оглянуться, чтобы не спугнуть их.
И вот я чувствую, как всё начинает вращаться вокруг меня и отдаляться, растворяться, исчезать.
Это и был конец детства.