Как я летал с горы (цикл рассказов)

Как я летал с горы

Вообще-то в нашей деревне гор нет. Мы с дедушкой так называем крутой холм в долине за последним домом. Зимой мы здесь на санках катаемся, а летом спускаемся к реке – порыбачить. Обычно мы на рыбалку ходим пешком: так удочки удобней нести. А тут вздумалось мне на велосипеде поехать. Я долго дедушку уговаривал, ну он и согласился. А когда к холму подъехали, взял да сказал: «Поедешь с горы? Не побоишься?»
А что я – трус какой-нибудь?
«Не побоюсь!» – отвечаю. И поехал. Нет, не поехал. Полетел.
Холм был таким крутым, что колёса не успевали касаться земли. Они просто летели вниз вместе с моим оранжевым велосипедом. И вместе со мной самим. Я сразу понял, что этот полёт – первый и последний в моей жизни. И зажмурил глаза. Но стало только хуже. В животе всё скукожилось, будто меня изнутри затянули верёвочками, в горле застыл ком. Коленки затряслись, и я закричал. Не что-то вразумительное. А просто: «А-а-а-а-а-а-а!» Да так громко, что все стрижи, живущие в карьере внизу, разом вспорхнули. На моё дикое «А-а-а-а-а-а-а!» дедушка тоже что-то закричал. Но я ничего не расслышал. В голове моей творился там-тарарам, а в висках грохотало стадо несущихся бизонов. Разобьюсь! Надо спрыгнуть, скорее спрыгнуть с этого велосипеда!
Я стал перекидывать ногу, но полёт достиг первой космической скорости, и нога моя страшно затрепетала в воздухе. Тут я понял, что кричит дедушка: «Не прыгай, убьёшься!» Я вернул ногу обратно и вцепился в руль мёртвой хваткой. А моя оранжевая железная ракета неслась, извергая из сопл огненную пыль. Не знаю, сколько длился мой полёт с горы, но думаю, я вполне успел бы облететь Землю вместе с Юрием Гагариным. Наконец гора стала заканчиваться, ракета сбросила последний топливный бак и снизила скорость. Ещё. И ещё. И вот она плавно вышла на орбиту.
Велосипед остановился. Но я ещё долго не мог разжать руль. Тело моё тряслось. Конечно, космические перегрузки – это вам не хухры-мухры. Следом за мной скатился дедушка. Спокойно так, плавно. Будто каждый день управляет ракетой.
– Ты как? – спросил он.
– Угу, – ответил я еле слышно.
Дедушка похлопал меня по плечу и сказал: «Хорошо, что не спрыгнул, колени бы разбил».
«Вряд ли бы только колени», – подумал я.
– Но понравилось же тебе, а?! – улыбался дедушка. – Я всё детство с этой горы летал!
– Угу, – снова ответил я. Мне никак не удавалось отцепиться от этого руля. Приклеился он, что ли?
– Ну что ты всё угу да угу… – нахмурился дедушка. – Ладно, пойдём рыбу ловить.
И мы пошли. А когда возвращались домой, дедушка предложил не рассказывать ничего маме. А у меня и слов-то не было, чтоб о таком рассказывать. Ночью я долго не мог уснуть. А когда уснул, мне снились ракеты и звёзды. Я летел сквозь Вселенную в оранжевом скафандре. И знал: мне совершенно нечего бояться. Ведь дедушка здесь уже пролетал. В детстве.

Созвездие утюга

Так вышло, что у нас с дедушкой появился секрет. От бабушки. Знаю я, что обманывать нехорошо. И дедушка знает. Поэтому мы с ним подписали тайный договор.
Мы, Славик и дедушка, знаем, что такое хорошо, а что такое плохо. И никого обманывать не собираемся. Особенно нашу бабушку. Потому что она у нас хорошая. И мы её очень любим.
Дедушка сказал, про «хорошая» и про «любим» надо обязательно написать. Вдруг бабушка однажды записку нашу найдёт.
Но мы не можем сказать ей, что ходим ночью смотреть на звёзды. Потому что она нам строго настрого запретила «шарахаться по ночам». А значит расстроится. И перестанет спать. А может даже перестанет печь пироги. А нам бы этого совсем не хотелось. Поэтому мы наблюдаем за звёздами тайно. Во благо бабушкиного здоровья и нашей любознательности. Во всём остальном «береги честь с молоду», что мы и делаем.
Последние две строчки дедушка сам записал. Сказал, что про честь – это слова Пушкина из «Капитанской дочки», и что мне до такой книжки ещё дорасти надо. Мы поставили дату и отпечатки пальцев: макнули подушечкой указательного в залу и «тык» на бумагу. Так начался наш звёздный заговор.
Теперь по ночам мы с дедушкой не ложились спать. Точнее он не ложился – возился в своей мастерской до полуночи. А я, не раздеваясь, залезал в кровать и делал вид, что уснул. И как только бабушка засыпала, скидывал одеяло и на цыпочках выбирался из комнаты. Потом мы забирались на чердак, потому что на чердаке было большое окно. И выше чердака только крыша, а она скользкая и покатая.
На чердаке хранилась куча старинных вещей: длинные палки с рогами, чтоб горшки из печи доставать, эти самые горшки разных размеров, тяжеленный утюг, прялка, старые рамки для фотографий, медные ковшики и разноцветные сундуки. Почти, как в музее. Только повсюду пыль и кавардак. Хм. Чердачный кавардак. Или кавардачный чердак. Неплохо звучит. Дедушка всё это называет «хламом». А мне нравится доставать из-под слоя пыли, то одну, то другую штуковину, и представлять, какая полезная и нужная она была когда-то.
Но это не сейчас, сейчас главное – звёзды. Они падали с такой скоростью, будто в Космосе шли тропические дожди. У меня и желаний столько не было, сколько падучести у этих звёзд. К тому же, дедушка сказал, что это никакие не звёзды, а метеоры на самом деле. И если такая звезда, а точнее метеор достигнет планеты, то будет уже называться метеоритом. Но лучше б ни те, ни другие не приближались к Земле. Слышали, наверное, про Тунгусский метеорит? Хорошо ещё всё обошлось. А мало ли… И путаница в названиях мне совершенно не нравилась. Я люблю, когда вещи называют своими именами. Поэтому решил: когда вернусь в город, пойду в библиотеку и возьму все книжки о космосе. Чтобы никогда уже больше не путаться.
Ещё дедушка научил меня за три секунды находить Малую медведицу. Большую-то вообще просто найти: глаза поднимешь – она висит огромным ковшом. А чтобы Малую обнаружить, нужно через две крайние звезды этого ковша прямую линию провести. Не по линейке, конечно, а мысленно. И когда эта линия упрётся в яркую звёздочку, то вот вам, пожалуйста, хвост Малой Медведицы. Ну а там и целиком её разглядеть не сложно. Дедушка говорит, что эта звезда на хвосте – Полярная. И она ещё до изобретения всяких там навигаторов и маяков указывала мореплавателям путь. Потому что всегда на север показывает.
Мы совершали наши вылазки целые две недели. И дальше бы, наверное, совершали. Если бы не созвездие утюга. Думаете нет такого созвездия? И правильно думаете! Кто созвездие утюгом назовёт? Его в честь эфиопского царя назвали – Цефей. Так мне дедушка рассказал, у него справочник созвездий был, такой же старинный, как всё, что хранилось на чердаке. Так вот, этот Цефей – вылитый утюг. Не сам царь, я его знать не знаю, а созвездие. Форма у него, как днище у утюга. Вот я и полез в музейный хлам доставать утюг. Чтобы примерить к созвездию. А он тяжеленный!
– Смотри на ногу не урони, – сказал дедушка. – Чугун всё-таки.
– Ага, – я только и мог кряхтеть, когда высунулся в окно – попробуйте поднять кусок чугуна на вытянутых руках к самому небу. Но всё-таки мне удалось. И он как влитой вписался в созвездие Цефея. – Сошлооось! – завопил я, и, видимо, потратил на вопль последние силы, потому что руки мои дрогнули и утюг полетел. Точь-в-точь, как метеор. И прямо в сад. А там посреди клумбы бабушкина Венера стояла. Она в общем-то и не Венера, так античная дама с кувшином на плече. И с целыми руками. Все же знают, что у Венеры рук нет. По крайней мере у Таврической, которая в Эрмитаже стоит – я сам видел. Бабушка просила дедушку как раз такую ей подарить, но дедушка не знал, где её раздобыть, поэтому пошёл в местный магазинчик «Садовый рай» и что было, то и купил.
И тут метеорный утюг, или утюжный метеор решил, что он ничем не хуже Тунгусского метеорита и …
Бамс!
Приземлился прямо на бабушкину даму. И отбил у неё кувшин вместе с правой рукой.
Сверху мне показалось, что теперь эта дама как раз на Венеру стала похожа. Вторая рука, правда, была на месте, но можно ведь и её…
– Черти окаянные! – бабушкин крик прервал мои размышления, – Пёс бы вас побрал!
Я посмотрел на дедушку. Он приложил палец к губам:
– Тссс, отсидимся, пока буря не стихнет.
Я кивнул и присел на сундук рядом с ним.
– Дедушка? – шепнул я, – А почему бабушка чертыхается, она всё-таки девочка?
– Девочки тоже люди, – сказал дедушка и глубоко вздохнул.
Я тоже вздохнул. А бабушка всё продолжала ругаться зверями, даже драным кошкам досталось... Видимо, сильно расстроилась. Не догадалась, наверное, что теперь у неё настоящая Венера Таврическая. Вот если ей рассказать… И, если вторую руку тоже… Но я так и не решился спуститься вниз, и просидел с дедушкой на чердаке до самого утра.
До конца лета мы остались без пирогов. И только перед самым моим отъездом бабушка сжалилась и напекла нам с дедушкой беляшей. А записку про заговор мы ей так и не показали. Может, зря? Она, наверное, так и не знает до сих пор, что очень хорошая, и что мы её любим. А ещё, что мы эту, ну как её… – честь – смолоду бережём.

Штиль на реке

Дождевые черви – мои друзья. Я их всегда стороной обхожу, когда шагаю по мокрому после дождя асфальту. Повыползают на дорожку, бедолаги. Так и погибнуть под ботинком недолго. Поэтому у меня есть правило: прошёл дождь – гляди в оба, под ногами полно дождевых червей.
Из-под земли они выбираются вовсе не потому, что любят воду. Наоборот. Дождь затапливает ходы дождевых червей, вот они и лезут наружу. Это мне дедушка рассказал. Он очень умный. Потому что книжек много читает.
Дедушка знает, что я дружу с дождевыми червями. Поэтому на рыбалку мы ходим с банкой кукурузы.
В тот день мы вышли из дома пораньше и отправились на другой конец деревни. Дедушка нёс удочки, а я – кукурузу для рыбы и хлеб с сыром – для нас. Миновав долину и глиняный овраг, мы подошли к изгибу реки. Спустились с холма и стали готовить удочки. Точнее, готовил их дедушка: разматывал леску, отстраивал грузило, поправлял поплавок. У меня было самое ответственное задание – я насаживал приманку на крючок. Три кукурузных зёрнышка за раз. Для маскировки.
Достаю из банки влажную кукурузу, протыкаю её насквозь, а сам думаю: «Вот дождевые черви мои друзья, а речные рыбы, получается, нет? Раз я их ловить собрался». Как-то в животе неприятно закрутило. Но тут дедушка меня окликнул.
– Ну что, готова наживка?
– Готова, – ответил я. И размахнулся удочкой. Вжжух – леска разрезала воздух и упала в воду. Вжжух – и дедушка удочку забросил.
Тут сноровка нужна. Однажды я так размахнулся, что не рыбу, а себя за штаны поймал. Вот дедушка надо мной потешался. А потом серьёзно предупредил, что с крючком шутки плохи, надо быть осторожным. А то так и пораниться недолго.
Мы уложили удочки на ветки-рогатки и стали ждать клёва. Тишина. Не знаю, бывает ли на реке штиль, наверное, он только на море… Но в этот раз точно был. Потому что река замерла и перестала дышать. А в воде отражалось небо. Нежно-синее. И ни одного облачка. «На небе тоже штиль», – решил я. И замер. Пусть штиль будет и во мне.
Вдруг по воде пробежались круги.
– Клюёт! – закричал я.
– Нет, – усмехнулся дедушка. – Это всего лишь водомерка. А вот ты, будешь так кричать, всю рыбу нам распугаешь.
Я притих. Водомерка испортила весь штиль: и в воде, и на небе, и внутри меня.
– Дедушка, сколько мы так будем сидеть?
– Пока рыбёшка не поймается, – сказал дедушка. – Сиди и смотри на воду, на лес за рекой. Впитывай красоту-то, в городе такого не увидишь.
– А я и впитываю. Только сидеть на одном месте уже не могу. Дедушка, давай в мяч поиграем?
– Это наверх надо идти. Здесь заросли.
– Ну так пойдём наверх.
– А рыба?
– А рыба пусть ловится. Тем более… Мне что-то жалко стало её ловить.
Дедушка засмеялся и потрепал меня по волосам.
– Жалко ему, эх ты, рыбак. Ну пойдём, поиграем в твой мяч.
Мы забрались на пригорок и стали играть в футбол. Напрыгались и нашумелись так, что последний штиль распугали. Теперь по воде шла рябь, а по небу плыли облака. И даже лес встрепенулся и закачал берёзовыми локонами.
А ещё я проголодался. И в моём животе вместо штиля начался настоящий шторм. Он грозно ревел и бурлил, будто я неделю ничего не ел.
Мы спустились к воде и стали искать обед.
– Где ж ты его оставил? – спросил меня дедушка, не найдя хлеба в рюкзаке.
– Вон там, под кустами шиповника, – я ткнул пальцем в колючие заросли.
– Вот тебе раз, – дедушка достал из-под шиповника пакет с крошками. – Видно, кому-то наш обед больше был нужен, – и он махнул головой на акацию позади меня.
Там, на самой высокой ветке, сидела ворона. Она внимательно посмотрела на нас и громко каркнула: «КРА!»
Я даже вздрогнул.
– Что, и сыр утащила?
– И сыр. А чего бы ей сыр не утащить.
– Ух, ворона! – показал я птице кулак.
– Не горячись, дружок. Лучше в следующий раз еду без присмотра не оставляй.
– А есть-то что будем? – жалобно спросил я.
Дедушка достал из своей сумки вскрытую банку кукурузы и протянул мне ложку.
– На, ешь наживку, рыбачок.
И я принялся уплетать хрустящие зёрна. Очень хотелось хлеба, но я молча ел. Что толку ныть, раз сам наш обед проворонил.
Дедушка от кукурузы отказался и пошёл проверять удочки. Моя – пустая. Только всю наживу обглодали. «Ну и на здоровье, – думаю я и радуюсь, что ничего не попалось. – Буду и с речной рыбой дружить. Чем она хуже дождевых червей?»
Дедушка достал из воды свою удочку, а там карасик трепещется.
– Дедушка, – тихо-тихо сказал я. – Отпустим?
Дедушка только вздохнул. Аккуратно снял с крючка рыбёшку и бросил в реку.
Я подошёл к нему и протянул оставшуюся кукурузу.
– Поешь, пожалуйста.
Дедушка взял у меня ложку и покачал головой: «Эээх, рыбаки!»

Почти пчела

А ещё мой дедушка – пчеловод. Самый взаправдашний. С накомарником и перчатками. Хотя дедушка может и без перчаток работать. И даже без накомарника. Честное слово! Я сам видел.
«Пчёлы сейчас не те, что раньше, – говорит дедушка, – Эти разве жалят? Так, щекочут. Вот когда твой папа был маленьким, были совсем другие, сибирские пчёлы. Дикие. Вот те укусят так укусят. Мало не покажется. Зато поясницу в миг излечивали. А эти… Карпатки обыкновенные».
В общем, пчёлы у нас довольно мирные. Поэтому дедушка часто берёт меня с собой на пасеку. Я это страсть как люблю. Могу даже встать спозаранку, лишь бы с ним вместе поехать.
Из деревни мы выезжаем по трассе, а потом сворачиваем на ухабистую полевую дорогу. Пыль как бешеная крутит вокруг машины, и дедушка закрывает все окна. Становится душно. Даже спина мокреет. Но это ничего. Главное, что машина начинает подпрыгивать на каждой ямке вверх-вниз, вверх-вниз, резко вбок и обратно. А я подпрыгиваю внутри машины и выкрикиваю: «Юху!» Это даже лучше, чем «Весёлая гусеница» в парке аттракционов. Дедушка смеётся, ему тоже нравится подпрыгивать.
Так мы прыгаем, а за окнами мелькают поля: зелёные, жёлтые, розовые.
– Это пшеница, – показывает вправо дедушка, – А это гречишное поле. Там рожь, там эспарцет, а дальше донник желтеет.
И вот мы подъезжаем к нашей поляне. Разноцветные ýлики, как жилища сказочных гномов, то тут, то там выглядывают из травы. Дедушка ставит машину в тень, чтобы внутри было не так жарко. А я уже натягиваю накомарник.
Потом мы разводим костёр. Дрова для него не нужны. Это ручной костёр, в большой кружке с кожухом, которая зовётся дымарь. Дедушка крошит в кружку древесный гриб и подносит спичку. А я пыхчу – раздуваю огонь мехами. И вот густой дым валит из дымаря. Это чтобы пчёл разогнать во время работы. И от комаров хорошо защищает. Я дымлю на себя, на ботинки свои, и комары прячутся.
Сперва я помогаю дедушке проверять семьи, а потом наблюдаю за пчёлами. Это только кажется, что они одинаковые. На самом деле у каждой пчелы своя работа. На выходе из улика живут пчёлы-охранники. Они топчутся на одном месте и запускают в дом только своих. А те, которые улетают – главные трудяги. Они весь день собирают нектар с полей. Могут даже за два километра от дома улететь. Но обязательно вернутся. С полным зобиком нектара. А на лапках пыльцу принесут. Нектар – для мёда. А пыльца и в хозяйстве, и для еды пригодится.
Внутри домика живёт пчелиная королева. Она должна быть одна. Тогда и семья будет жить вместе. А стоит родиться новой королеве – выпорхнет она и половину пчёл за собой уведёт. Поэтому дедушка каждый раз проверяет, нет ли ещё одной королевы, и, если есть, переселяет её в другое жилище.
И вот я смотрю на пчёл: они улетают, прилетают, толкутся. И думаю. Хотел бы я быть пчелой? Это ж весь день надо трудиться, не покладая лапок. Не спать совсем. Зато как представлю, что я пчела и парю над полями, над лесом… Всё-таки я согласен побыть пчелой. Совсем немножко. Только посмотрю на мир сверху. И пожужжу вдоволь. На один часок. Буду пчелой.
Дедушка зовёт меня в тенёк под деревья. У самой травы стелется берёза. Мы усаживаемся на неё, как на лавочку, и достаём свежие огурцы, которые бабушка собрала. Макаем пупырчатый огурец в соль и хрустим в удовольствие. С хлебом вприкуску. Лучше огурцов ничего на природе нет. Хотя!
Дедушка стряхивает хлебные крошки с рук и идёт к ближайшему улику. Он достаёт деревянную рамку с сотами. Пчёлы запечатали в сотах мёд, словно тысячу конвертов. Только внутри не письма, а «жидкое золото». Так дедушка мёд называет.
Он берёт острый нож и тонко срезает верхний слой. Из сот лениво выкатываются медовые капли. Дедушка вырезает мне крупный кусок и протягивает. Все руки мои в меду. А мёд тёплый, прогретый солнцем. И сам как солнце: искрится и переливается. Откусываю кусок, прямо с воском, и медовая сладость наполняет весь рот, а потом и горло, и живот. И вот я уже состою из одного мёда. Я сладкий и я почти пчела. Облизываю пальцы и падаю в сочную траву. Комары пищат вдалеке, не решаются ко мне подлететь – видят тоже, что я пчела. Ж-ж-ж-ж-ж-ж! Раскидываю руки и жужжу, глядя в синее небо. А в вышине летают пчёлы. Они совсем невесомые. Вот бы и мне стать таким. Ж-ж-ж-ж-ж-ж! Я полечу над всей пасекой, над лимонными полями донника и подсолнуха, над ухабистой дорогой и рытвинами, над нашей деревней, над всем-всем миром. А внизу будет стоять дедушка. Смотреть на меня. И махать мне рукой.

Ковёр и самолёт

Если честно, то я хотел сделать из ковра корабль. Есть же, в конце концов, ковёр-самолёт, на котором Хаттабыч и Волька летали. Так почему бы нам с дедушкой не изобрести ковёр-парусник или ковёр-плот? Зря мы что ли палас на речку припёрли? Но дедушка категорически отказался затаскивать грязный ковёр в воду.
– Вот отмоем его до блеска, тогда и подумаем про твою навигацию.
– Так давай скорее отмывать! – воскликнул я и с надеждой на то, что сегодня мне удастся оказаться с ковром в воде, принялся искать в сумке мыло и щётку.
– Всё равно потонет твой ковёр, – продолжал дедушка, – Вот купим новую лодку, тогда и устроим речную навигацию, – он взял два больших ведра и пошёл к реке.
– Это когда ещё будет! – крикнул я вдогонку.
Дедушка не ответил. Он не любил перекрикиваться издалека. И вообще был очень терпеливым и спокойным. Вот бы и мне так. У меня от нетерпеливости даже спина зачесалась, так мне хотелось в воду.
И я принялся интенсивно тереть красный цветок в середине ковра.
– Пенсия после обеда придёт, – дедушка вернулся с полными вёдрами, – Вот и поедем за лодкой, – Он поднял одно из вёдер и с размаху вылил воду прямо на моё пенное месиво. А потом тоже взял щётку, и мы стали чистить ковёр вдвоём.
Дорога была далеко отсюда, поэтому и у реки было тихо. Можно было расслышать, как рядом в траве стрекочет кузнечик, или как ласточки щебечут надо головой. Слышно было даже, как плещется в реке рыба. Бульк. И тишина. А по воде круги.
Мы с дедушкой не сговариваясь, решили молчать. Потому что иногда хочется послушать тишину. Есть в ней что-то особенное. То, от чего по всему телу разбредаются солнечные зайчики, шлёпают своими лапами по твоим рукам, ногам, животу… – и ты чувствуешь: я – живой.
К тому же я любил молча мечтать. А сейчас у меня было целых две радости: ковёр скоро станет ковром-кораблём, а вечером мы купим новёхонькую лодку. И сможем доплыть на ней хоть до водохранилища. А это уже почти море.
Неожиданно небо загудело, и вдалеке показался самолёт.
Раньше здесь самолёты не летали. Я удивлённо взглянул на дедушку.
– За тем лесом аэродром заброшенный, – дедушка махнул рукой туда, где виднелась синяя полоска деревьев, – Его кто-то из городских купил, чтобы восстановить. Но я не думал, что так скоро...
А самолёт был уже над нами. Такой красивый. Как с картинки. Красный с синими полосками по бокам. Он и сам, наверное, знал, что очень хорош, потому что, завидев зрителей, принялся вытворять что-то невероятное невообразимое.
Мне было ужасно интересно, и я прилепился к нему взглядом, но, помня о ковре-корабле, продолжал тереть щёткой ворс.
Самолёт встал вертикально и устремился вверх.
– Во даёт! – даже дедушка рот открыл.
Потом самолёт сделал вираж с креном и очертил круг над нашими головами.
Мы продолжали тереть.
Самолёт совсем озверел и принялся вертеться вокруг себя с бешеной скоростью.
– Бочка! – ахнул дедушка.
Потом снова вираж, поворот, полёт ввысь, падение вниз и наконец-то мёртвая петля.
Мне кажется, прошла целая вечность, пока самолёт был кверху пузом. Я даже начал переживать за него. И дедушка, кажется, тоже. Мы активно работали щётками, но наши сердца были в кабине пилота.
– Высший пилотаж! – восхитился дедушка, когда самолёт, обдав нас дымовым облаком, полетел в обратную сторону. Он становился всё меньше и меньше, пока не скрылся за лесом.
Мы с дедушкой наконец-то вернулись на землю, а точнее на ковёр, который чистили. И тут я увидел, что из красного цветка вылезла трава.
– Дыра! – завопил я, – Дедушка, дыра!
Дедушка отложил щётку и приподнял ковёр с обратной стороны, чтобы оценить масштабы бедствия. Дыра зияла бездонной пропастью. Прямо посреди ковра.
– Вот это ты мастер чистки, – вздохнул дедушка.
– А как же теперь морская навигация? С дырой-то точно потонет..., – мне стало ужасно тоскливо.
– Теперь его только, как дуршлаг использовать можно. А лучше, как воронку, если конусом свернуть… Ладно, – дедушка потрепал меня по волосам. – Поехали за новым ковром.
– А лодка? – тихо спросил я.
– С лодкой придётся подождать, – дедушка собрал наши вещи в мешки и теперь привязывал их к велосипеду, – Может, со следующей пенсии.
Я грустил весь день, и даже половину следующего, пока вновь не услышал знакомый гул над головой: красный с синими полосками самолёт выглянул из-за леса и принялся за свои трюки. Я ни капельки не злился на него из-за дыры. Он же не виноват, что я на одном месте тёр. Чем дольше я на него смотрел, тем сильнее ощущал какую-то живость у себя внутри. И мне снова стало хорошо. Будто и не было никакой пропащей навигации.
Но довольнее всех была бабушка: она так радовалась новому ковру, что даже не спросила, что случилось со старым. Поэтому мы с дедушкой просушили его и разрезали на маленькие коврики. «В хозяйстве пригодятся, – сказал дедушка. – Чего добру пропадать?» Один из ковриков я опустил в бочку, которая в огороде стоит. И усадил сверху человечка из жёлудя. И, знаете, что? Коврик не потонул! А до самого вечера раскачивался на воде, как взаправдашний плот. Какая-никакая, а всё-таки навигация.