Клей

Клей


Будем учиться думать

Новая молодая математичка, Зоя Олеговна, сразу предупредила: помимо освоения программы пятого класса (что само собой), мы вдобавок будем учиться думать и рассуждать. Ничего хорошего её слова не предвещали, я сразу же это почувствовал и всё первое полугодие искренне верил в то, что ничего страшнее уроков математики со мной уже не случится, по крайней мере пока я учусь в школе. Другие ребята тоже боялись идти на математику, каменея от строгого вездесущего взгляда новой учительницы. Даже отличники потеряли уверенность в себе: выходя к доске, слабо нажимали на мел и отвечали урок незнакомыми глухими голосами. Оценки почти всегда получались на один балл ниже, чем ребята привыкли. Отличники терпели крушение под градом «почему» и «объясни», хорошисты скатились на тройки уже без всяких «почему», а дальше — сплошной стыд и отчаяние. Я перебивался с тройки на четвёрку, иногда отклоняясь в сторону отчаянья и стыда. И ничем не выделялся, отражая среднюю ситуацию по классу.

Что же произошло? Да просто мы начали думать без предупреждения, без подготовки взялись за сложные задачи. Сначала ничего трудного: обычный учебник для пятого класса. А потом приходил черёд вопросов «на понимание», и мы дружно обращались в камни. Да, больше всего нашу горгону интересовало, понял ты задачу или нет. Хуже всего, если ответ каким-то чудным образом получился правильный, а объяснить решение ученик не мог. Так часто получалось. Ответы всегда были в нашем распоряжении, стоило заглянуть в конец учебника. А иногда на уроке математики случались другие чудеса. Взять хотя бы случай с Пашкой Саблиным. Как-то раз он долго стоял у доски, вглядываясь в страницу учебника, а потом, когда уже никто не ожидал, выдал решение. Зоя Олеговна задавала много вопросов, Паша отчаянно «выплывал». Под конец мучений Зоя отпустила его с четвёркой. Похвалив! Сказала, что сегодня — четыре, потому что ход мыслей абсолютно верный, а ответ неправильный: «Подумай ещё дома над этой задачей. С ней предстоит хорошенечко посидеть». Понимаете?.. Ответ неправильный и вдруг четвёрка. Мне бы так.

Каким был Птицын

Особенно тяжело приходилось новенькому, Мише Птицыну. Он для нас был такой же новый мир как Зоя Олеговна. Выглядел Миша класс на второй. Его белёсая макушка едва дотягивалась мне до плеча. Этот худой мальчишка с вытянутым лицом и тонкими руками был похож на смешного козлёнка. На ногах он носил огромные кроссовки, хотя от физкультуры был освобождён. Я и раньше замечал, как неравномерно растут многие ребята: у кого большая голова, у кого ноги длинные. Птицына отличали громадные несуразные ступни. За них его в классе моментально прозвали «Лыжей».
Будь Зоя Олеговна и правда влюблённой в математический идеал горгоной, ей для личной неприязни могло бы хватить неправильных пропорций человека. Но поскольку Зоя в реальности оставалась человеком разумным и даже добрым, просто строгим как учитель, возмущало её другое: Миша не пытался даже начинать думать над задачами и бессовестно врал.
Типичное утро вторника, математика идёт по расписанию вторым уроком. Зоя Олеговна снова вызывает Птицына отвечать. Лыжа медленно поднимается с места. Он приятно улыбается, начиная мягко и уверенно отклонять требование выйти к доске, куда его вызывают на проверку домашнего задания. Миша отказывался таким тоном, будто ему предлагали лакомство, а он, к несчастью, по назначению врача соблюдает диету. Вроде бы ему и хочется отвечать, мешают лишь непреодолимые препятствия:
— Зоя Олеговна… Дело в том, что вчера, когда я как раз хотел взяться за домашнее задание, у нас в квартире отключили свет и дали его только глубокой ночью. Поэтому извините, пожалуйста, можно я — в следующий раз?
С каждым следующим разом Птицын врал с большим размахом, будто состязаясь с самим собой:
— Зоя Олеговна, к сожалению, я три дня не мог воспользоваться своим учебником.
— И почему же, Миша? — Зоя Олеговна выясняла эти подробности с особым, усталым и готовым ко всему видом.
— Дело в том, что мой учебник три дня находился у незнакомого человека. У одной подслеповатой старушки. Мы с ней ехали в автобусе. А сел я на него, потому что дождь пошёл, сел и рюкзак на пол поставил. Старушка тоже свой рюкзак поставила, рядом с моим. Потом старушка встрепенулась, ей, наверное, вдруг стало пора выходить. Она как подхватила мой рюкзак и как выпрыгнула из автобуса, я даже ойкнуть не успел!
Класс от описания так неудачно закончившейся поездки в автобусе покатывался со смеху.
Птицын с готовностью продолжал:
— А через три дня её внук принёс рюкзак прямо ко мне домой, там всё в сохранности: карандаши, тетради, дневник с моим домашним адресом, учебники, — Миша любовно погладил обложку учебника по математике.
— Почему же этот расторопный внук сразу не вернул рюкзак?— Зоя Олеговна как будто заинтересовалась.
Лыжа продолжал изливать душу:
— До чего хорошая эта старушка оказалась! Носки мне решила связать в качестве извинений. Увидела, для какого класса у меня учебники в рюкзаке, и рассчитала размер ноги. Она бы и за два дня носки связала, и за вечер, только нужные спицы куда-то запропастились. Она всë искала, а они же дома у меня лежали!
— Как дома? Ты же говоришь, старушка незнакомая была? — Зоя Олеговна пыталась обнаружить противоречия.
— Всё правильно, только спицы лежали в том самом перепутанном рюкзаке, который я взял вместо своего. Не в автобусе же его оставлять. Пока старушка спицы искала, пока не нашла, пока покупали новые, вязала потом, три дня и прошло… И никак я без учебника не мог сделать домашнее задание!
Поражённой Зое Олеговне оставалось только уточнить:
— Может, ты нам ещё покажешь носки, которые тебе связала эта совестливая старушка?
Миша вздохнул и широко улыбнулся:
— Нет, Зоя Олеговна. У меня нога больше, чем у среднего пятиклассника. Пришлось подарить их сестрёнке.
Я сидел за партой и гнал от себя мысли о том, правда ли у Мишы есть младшая сестра, потому что в данном случае её наличие уже ни на что не влияло.
Как складно и вежливо говорил этот несчастный Лыжа. Как бесстрашно звучал его приятный голос! Я понемногу начинал верить и в автобус, и в старушку с шерстяными носками. Что это было? Наглость? Отсутствие совести? Да может, с ним и правда всë это приключилось, и надо человеку верить? Всë-таки инопланетян и путешествия во времени он пока не привлекал, а старушки и автобусы нам встречаются каждый день не по одному разу. Оставалось только одно но: бабушки и автобусы не мешают звонить одноклассникам по телефону и уточнять домашнее задание. Становилось противно.
Готов он не был никогда. Сначала ребята смеялись только над выдумками лентяя. Но постепенно одноклассники утратили к Лыже всякое уважение, и уже без зазрения совести высмеивали его целиком. Пытались каламбурить: «лыжа сморозил лажу», «лыжа лжёт», «лыжа сел в лужу». Миша смеялся вместе со всеми, будто становясь с нами рядом и изучая себя со стороны. И я видел, ему не смешно, а горько. Только всё уже закрутилось и запуталось, как намертво завязанные шнурки кроссовок.
Наслушавшись про очередных проворных старушек, Зоя Олеговна сердилась, но оставалась непреклонна и каждый раз говорила примерно одно и то же:
— Миша, нужно пытаться, обязательно занимайся дома, даже если не получается. Нужно хорошенько посидеть с задачей, вопросы задать друзьям, а лучше учителю, так и разберëшься постепенно.
И ставила двойку. Она как-то не учитывала то, что до вопросов ещё надо дойти, потому что пока ты совсем ничего не понял, вопрос в голове только один: «С какой стороны подступиться?» А вообще правильно Зоя Олеговна говорила, что Миша не пытается. Я-то знал: в конце концов, попытки приводили к результату. Сколько раз я садился за математику, читал условие задачи, ничего не понимал и думал, вот бы мне уважительную причину! Разница между мной и Мишей состояла в том, что я испускал крик ярости и нырял в ненавистную задачу, а Лыжа ускользал мыслями в свои мечты и рисовал. На переменах, а иногда и прямо на уроках, Лыжа с карандашом в руках уносился в фантастические миры: на листе бумаги появлялись мифические животные, планеты, космолёты. Он здорово рисовал. И ставил под своими творениями подпись: «Тёмный эльф». Звучало нелепо. Какой из него Тёмный эльф?
Пожалуй, на простого эльфа, не тёмного, он ещё походил. В утончённом эльфийском мире наверняка нашлось бы место птицынским длиннющим ступням. Я мысленно дорисовывал к его ногам узкие туфли с длинными закручивающимися вверх носами, какие носили средневековые рыцари и эльфы в сказках. И туфли смотрелись на Птицыне как родные.

Почему мы не писали проверочную

Пока для всей школы приветливо шумело обыкновенное утро вторника, наши ребята вместо бега по коридору на переменке стояли вдоль стены, уткнувшись в тетрадки, и изнывали от тягостных предчувствий. Настроение преобладало хмурое. Закончится перемена, начнётся математика, а Зоя Олеговна обещала дать письменную проверочную работу по вариантам. Сложную, «чтобы каждый подумал сам и никакой коллективной работы». Радости в мире не осталось. Когда прозвенел звонок, мы сидели за партами и ждали неотвратимого. Шли минуты, а Зоя в классе не появлялась. К тому моменту как открылась дверь, мы уже начинали надеяться на спасение, и зря. Мы как один подскочили со своих мест, стараясь задобрить учительницу образцовой дисциплиной. Зоя Олеговна спешно и неумолимо пронеслась мимо вытянувшихся по струнке страдальцев: «Доброе утро, ребята. Извините, совещание». Пока мы хором тянули ответное приветствие, она быстро-быстро подошла к своему столу, отодвинула стул, уселась и начала доставать из толстенной папки задания для проверочной. Лица в классе снова сделались кислыми и жалобными. Только Антон Рябчик вглядывался в пространство перед собой со странной ухмылкой. Что бы ты ни задумал, дурачина, списать не получится, проверено.
И тут что-то произошло. Сосредоточенное выражение на лице Зои Олеговны сменилось растерянностью. Она пыталась подняться со стула, чтобы раздать задания, и не могла. Зоя слегка приподнималась и присаживалась обратно, а стул под ней неловко брякал ножками о старый паркет и обреченно поскрипывал. Туда-сюда повторилось несколько раз, лицо Зои Олеговны стало неестественно красным. Она сражённо смотрела куда-то в сторону класса, но мимо ребят. Стул никак не хотел её отпускать. В конце концов, Зоя Олеговна всё же нашла способ подняться, придерживая стул двумя руками под сиденье. Несколько секунд она простояла в странной позе, крепко прижимая сиденье стула к себе и наклонившись вперёд. Наклоняться её принуждала спинка стула, полностью выпрямиться не получалось. При виде этой жуткой картины по классу пронёсся изумлëнный шёпот: «Приклеилась… Она приклеилась!..» Зоя Олеговна немного постояла и двинулась к выходу. На наших глазах родилось существо намного более грозное, чем горгона, кентавр и минотавр вместе взятые. Лица ребят выражали ужас. Только Рябчик сидел с прежней ухмылкой, лишь немного опустив голову. Теперь он увлечённо рассматривал свои лежащие на парте руки. Наверное, впервые в своей школьной жизни я подумал: уж лучше бы проверочная.

Это Птицын?

Как только Зоя Олеговна покинула класс, ребята зашумели. Все бурно обсуждали: каким образом на стуле появился клей? Кого-то в первую очередь интересовало, кто намазал стул клеем (ведь сам он на сиденьи возникнуть не мог), а кого-то больше занимало то, как Зоя Олеговна избавится от прилипшего стула. Десять минут спустя в дверях показалось рассерженное лицо незнакомой учительницы, она велела двум мальчикам немедленно пойти с ней. Идти никто не хотел. Особенно страшно было потому, что учительница была незнакомая. Пришлось ей выбирать самой. В результате со своих мест оказались подняты Белов и Юрков, они неуверенно зашагали в коридор, ошарашенно переглядываясь друг с другом. Оставшиеся в классе ученики вернулись к обсуждению. Теперь ребят волновала в том числе судьба Белова с Юрковым. Однако вскоре наши герои возвратились живыми и вдвоём аккуратно внесли в класс злополучный стул.
Юрков безмятежно нам сообщил:
— Ребята, представляете, а это химичка оказалась!
— Химичка стул клеем намазала? — спросил кто-то.
— Да нет! Заходила за нами, учительница химии.
Эта информация для ребят оказалась уже неинтересной, они наперебой загалдели:
— А стул — тот самый?
— Вы его где нашли?
— А где остальная Зоя Олеговна?
Белов крикнул:
— Да помолчите! — все поняли, сейчас он перейдёт к самому важному. — Зоя Олеговна спустилась в кабинет химии, ей там подобрали подходящий растворитель. Так что она, похоже, в порядке. По крайней мере её одежда. И стул тоже, сами посмотрите.
Узнав, что клей растворился, все переключились на попытки раскрыть виноватого, поскольку ситуацию тоже надо было как-то растворять. Маруся Кротова подскочила и запищала тоненьким голосочком: «А я Птицына подозреваю! Он у нас двоечник, враль, да мало ли кто ещё?»
Многие поддержали простую и очевидную мысль Маруси. Птицын поднялся и оглядел класс. Удивительно, выглядел он польщенным: «Ребята, нет. Не я это». Лицо почти радостное, только спасибо не сказал, будто ему честь какую-то предложили. Одноклассники зашумели, тут и там слышалось: «Знаем-знаем, от тебя слова правды не услышишь». Так, без суда и без следствия, как говорится, класс наш и порешил, выбрав в качестве жертвы, ну, то есть не жертвы, конечно, а обвиняемого, самого неприятного человека.

Пешка, лишённая даже цвета

Я брёл домой нога за ногу, и думал, думал. Представляя весь наш класс в виде белых и чёрных шахматных фигур, расставленных на доске, я дошёл до Пашки Саблина. С того дня, когда он получил четвёрку за правильный ход мысли, с математикой у него наладилось. Паша получал сдержанные похвалы и хорошие оценки. Незачем ему Зою приклеивать, белый он. Ладья пусть будет. Теперь Антон Рябчик: ох, как он нехорошо смотрел и ухмылялся в то утро. И точно знаю, он, бывший круглый отличник, не любит Зою, обижается на четвёрки за «неполное понимание сути задачи». Чёрным будет, чёрным конём. На этом месте в мыслях возникает Антоха в образе огнедышащего дракона, но такой фигуры в шахматах нет. Я заталкиваю злющего Антона-дракона в вороного коня. Выглядит конь опасно. Дохожу до Птицына и даже не могу его обнаружить на доске. Птицын, ты где? Чёрный ты или белый? Нет цвета у скукоженной фигурки, опасно балансирующей на краю доски. Он — лишённая цвета пешка. Фигурка врала и выкручивалась, пока не уменьшилась до почти незаметного состояния. Теперь цвет не разобрать. Птицын слабый, жалкий и, кажется, всё-таки не злой? Хотя в слабости разве поймёшь, каков он? И вот ему-то в руки вложили злосчастный клей! Прилепили слабаку гадкий, жестокий поступок!
Заходя в подъезд, я уже точно знал, что Зою Олеговну приклеил не Миша.

Другое зло

На следующий день я предложил Птицыну вместе идти домой после уроков, хотел поговорить о случившемся. Перед уходом у меня в школе оставалось одно важное дело, поэтому я попросил Лыжу дождаться меня внизу. Он привычно кивнул, будто мы каждый день вместе возвращались из школы. С выпрыгивающим из груди сердцем я ринулся разыскивать математичку и довольно быстро на неë наткнулся в коридоре второго этажа:

— Зоя Олеговна, постойте, мне нужно вам кое-что сказать!
— Да, Вова, я слушаю.
— Это не Птицын, не Птицын вас приклеил!
— Приклеилась я и правда сама, — Зоя Олеговна тяжело вздохнула.
— Да нет, клеем кто стул измазал… Не Птицын это!
— А кто же, Вова, по твоему мнению, намазал стул?

Я несколько раз представлял себе наш разговор. Как встречу еë в коридоре или застану одну в классе, решусь заговорить, громко и чëтко выговорю «Зоя Олеговна», а потом очень серьезно, придавая особый смысл каждому слову, произнесу самое главное: это не он. Мои слова должны были встать бетонной стеной и остановить несправедливость, а что случится дальше, я не думал. И вот, мне задан вопрос, Зоя Олеговна внимательно смотрит на меня и ждёт ответа. Кто же намазал стул? Назвать бы имя Антона Рябчика, да я внезапно растерял всю решительность. Увы, не был я окончательно уверен, и сейчас почувствовал это особенно остро. Стало страшно породить новую несправедливость! Оправдать одного невиновного, чтобы обвинить другого невиновного. Я, конечно, точно знаю, виноват Рябчик! Я чувствую, только самую чуточку сомневаюсь. Этого оказывается достаточно, чтобы стоять и молчать как дурак. Зоя Олеговна повторила вопрос. Деваться мне было некуда, и я сказал, слишком тихо, прошептал почти: «Потому что это... Потому что это я, Зоя Олеговна».
И она тут же ответила:
— Ну нет, Вова. Не знаю, зачем ты решил взять на себя вину. К тому же мы сегодня говорили с Птицыным, и он во всём признался.
— Не может быть! — такого я уж точно не ожидал.
— Я тоже думала, что такого не может быть. Пока не прилипла.
Зоя Олеговна улыбнулась краешком губ. Мне подумалось, она не очень злится на наш класс, раз улыбается:
— Зоя Олеговна, понимаете, Птицын не злой. Точнее злой, конечно, очень, — здесь я запутался в мыслях и застрял.
— Так злой или нет? Что ты хочешь сказать?
— Злой, Зоя Олеговна. К себе, — я понял вдруг, не съест она меня, и заговорил свободнее. — Лыжа, Миша то есть, когда врëт без конца, себе вредит и себя унижает. А приклеить к стулу? Это вред вам, подлый поступок! На вас будто тигр в джунглях напал или гигантский паук, а Птицын в это время, я вас уверяю, травку на лугу щипал. Да, он обманывает, не старается, избегает трудностей. Вы в праве его не любить! Честно говоря, никому в классе он не нравится. Поэтому все легко поверили в его вину. Только он Вам зла не причинял, на его совести другое зло…
— Спасибо, Вова, за то, что дал мне право не любить Мишу.
Зоя Олеговна меня как-то странно поблагодарила, и я понял, что не то сказал. Потом она задумчиво продолжила, но с прежней доброй интонацией:
— Значит, ты, Вова, считаешь, что бывают разные виды зла? Не только большое и маленькое, а именно разные виды?
Я не мог подобрать слов, чтобы объяснить разницу между видами зла, как я её видел, поэтому молчал. Зоя Олеговна молчала тоже. Её молчание было похоже на реку с неведомыми обитателями. Я сидел на берегу этой реки и, внутренне сжавшись, ждал появления монстра. И вдруг из реки выглянуло дружелюбное существо:
— Хорошо, Вова. Я приблизительно поняла ход твоей мысли. Если у тебя больше нет уроков, иди отдыхай. В тебе заметна серьёзная умственная работа. Только я не пойму, зачем же Птицын согласился с тем, что это он клей разлил?
— Так он правду говорить уже разучился, Зоя Олеговна!
Я попрощался и зашагал к лестнице. В голове крутилось про умственную работу и про ход мысли. Не чьей-то, моей. Неужели меня похвалила сама Зоя Олеговна? И всё-таки больше я в тот момент беспокоился о том, получилось отбить Птицына у хищников или нет.

Как Птицын хотел, но не делал

В раздевалке Птицына не оказалось. Одевшись и выйдя на крыльцо, я заметил, как Миша постепенно удаляется от школы, задумчиво вращая пакетом с «лыжами». Он шёл не торопясь, я быстро нагонял его, и когда нас разделяло шагов пятьдесят, громко крикнул: «Миша! Я знаю! Не ты приклеил Зою Олеговну!» Птицын обернулся и вежливо улыбнулся. Будто внезапно встретил на улице, а не сбежал! Я нагнал его и дальше мы пошли вместе. Я повторил:
— Миша, ведь не ты её приклеил!
— А с чего ты это взял, Вова? — осторожно спросил он. — Что, если я? Думаешь, я не могу?
Он произнёс это немного грустно, загадочно глядя по сторонам. Картинка, составившаяся в моей голове, снова начала рассыпаться.
— Так, расскажи сейчас же нормально, как дело было! — потребовал я.
— Ну… Ты помнишь, она меня постоянно цепляла, заниматься заставляла, и это её выражение дурацкое: «хорошенечко посидеть». Я однажды разозлился и подумал: пусть сама и посидит хорошенечко, хоть бы она к стулу прилипла, вот! Дома несколько раз представлял, как приношу в школу здоровый тюбик клея. Для такого дела клей нужно выбирать обязательно прозрачный и ещё такой, чтобы схватывался не в ту же минуту. Понимаешь, да? Стоит клею раньше времени высохнуть, всё, конец перспективы. Потом представлял, как потихоньку захожу в класс и, пока никто не видит, мажу сиденье учительского стула. Аккуратно задвигаю стул назад под стол, ставлю ровно. Если не задвинуть, оставить стоять на виду около стола, Зоя может клей заметить, пока подходит, тогда всё напрасно. А вот если выдвинет и усядется не глядя, то шанс есть. Начнётся урок, войдёт Зоя, сядет и…

— Так, а дальше то что? Ты пошёл и купил клей, да? — я не мог больше выслушивать Птицынские чистосердечные признания.
— Нет, я не пошёл… Я всё думал, думал, и вот вчера, ты сам видел, она вдруг приклеилась! У меня получилось!
— Миша?? Скажи конкретно: клей в руках держал? Стул мазал?
— Нет, но она приклеилась… Какой кентавр, аж с шестью ногами!
Мишка довольно хихикнул и заговорщически улыбнулся мне, глаза его светились удовольствием от удавшейся шалости.

— Ты, ненормальный, чему радуешься? — я старался донести до Лыжи всю дикость ситуации. — Если бы твою бабушку приклеили, или маму, папу, тебя? Это же на самом деле случилось, не в твоей дурной голове! Зое одежду испортили, день испортили, настроение. Разве захочет Зоя теперь с нашим классом заниматься? Как она нас простит? И пока ты, невиноватый, радуешься (хоть бы ты мне сейчас своей радостью врал), вся школа уверена в твоей вине. Кто-то другой принёс в тот день клей и сделал всё ровно так, как ты описал, зато сейчас сидит безнаказанный. Я рад очень, что это не ты. Если бы оказалось, что и правда ты, я бы с тобой подрался.
— Не я. Я думал, хотел…
— Да тебе достаточно Зою в фантазиях приклеить к стулу, ты уже счастлив. Пойди к ней завтра же с утра, соберись, скажи уже правду! Расскажи всё от начала до конца! И извинись, пожалуй. За то, что хотел приклеить. Хочешь, с тобой пойду? Могу Зое Олеговне не показываться, постою в коридоре.
— Не нужно, — буркнул Лыжа.
— Ты сейчас мне снова соврёшь и не пойдёшь к ней. Или пойдёшь и опять наврёшь. Правду надо, понимаешь? Постарайся сильно-сильно. Приди и скажи: «Зоя Олеговна, я вас обманул, я не клеил…»
— Придумаю, что сказать, — Миша произнёс это особым задумчивым тоном, словно в его голове уже начинал закручиваться очередной сюжет.
— Вот нет, только придумывать не надо!
— Да понял я, понял.
Мы с ним немного посмеялись: мне на душе легче стало после нашего разговора, и ему как будто тоже. Дальше мы с Лыжей шли некоторое время молча, а вскоре попрощались, потому что наши пути расходились в разные стороны.

Любимый сорт клея

Как-то после уроков, примерно через неделю после случая с Зоей Олеговной, я спускался по лестнице, а навстречу мне поднимался Рябчик. Он шумно вгрызался в яблоко, брызгая соком. И меня вдруг дёрнуло задать ему вопрос:
— Слушай, Рябчик, а какой твой любимый производитель клея?
— Зачем тебе, Вовка?
— Нужно… Такой нужно, чтобы прозрачный и застывал не сразу. И чтобы клеил хорошо, само собой! Чтобы даже стул…
Рябчик не дал договорить и кинулся на меня с кулаками:
— Ты на что намекаешь, таинственный горшок?.. Да я тебя сейчас!
И он бы меня здорово поколотил, если бы не вовремя появившийся на лестнице завуч. Нам пришлось разойтись в разные стороны. С того дня я стал ещё увереннее в своих догадках, но ходов у меня больше не осталось. Ходить должны были другие.

О решениях, лежащих на поверхности

Через две недели после того страшного вторника Зоя Олеговна начала свой урок необычно: «Ребята, вы уже знаете, как часто лежащее на поверхности решение задачи путает нас, оказывается неправильным. И едва мы согласились с напрашивающимся ответом, отложили задачку в сторону как решенную, тот опыт, который мог бы стать нашим, ускользает».
Я заметил, что своей любимой фразочки, «хорошенечко посидеть», Зоя Олеговна почему-то избегает, хотя давно бы могла еë ввернуть.
Она продолжала: «Только за последнюю неделю ко мне по отдельности подошли восемь человек из вашего класса, все они в разной степени сомневаются в причастности Миши Птицына к случаю с клеем. Кто больше, кто меньше, но сомнений каждого достаточно, чтобы сообщить о них мне».
Надо же, целых восемь человек! И это только за последнюю неделю. Сколько же всего сомневающихся сидело сегодня в классе?
Вдруг с первой парты у двери послышались всхлипывания. Это заплакал Антон Рябчик. Он плакал и подвывал: «Как вы догада-а-а-ались!»

Что случилось после

Никак не догадались. Ты сам себя выдал, Рябчик.
Антону сделали выговор, в школу вызвали родителей. Наверное, ему здорово влетело. Отношение к раскрытому преступнику в классе мало изменилось, оно и раньше было прохладным. Ребята потом поголовно утверждали, что сразу Рябчика заподозрили. Не знаю, действительно ли так, сомневаюсь. Легко хвастаться, будто думал в правильном направлении, когда кто-то уже разъяснил решение.
А Птицын из нашей школы ушёл на следующий год. И телефона его ни у кого не осталось.