Скрипка, которая искала свою стаю

В магазине музыкальных инструментов висели в ряд скрипки. Продавец — молодой человек с бабочкой на шее — выстроил их по размеру, в лесенку: от самой большой, которую звали Четыре Четверти, до самой маленькой по имени Восьмушка. Все скрипки были как на подбор: фигурные, грациозные, с утонченными грифелями, которые заканчивались вверху аристократичной завитушкой. В лощёных корпусах отражался свет ламп и лица посетителей. Их было не так много — все-таки скрипки не самый востребованный товар в наше немузыкальное время.
Слева от Восьмушки без умолку щебетали две смешливые Четвертушки, перебивая друг друга и бренча упругими струнами. Половинка, висевшая рядом, искоса на них поглядывала и недовольно вертела колками: мол, такая мелочь, а шуму-то от них, шуму!..
Скрипка по имени Четыре Четверти посмотрела строго в другой конец ряда и цыкнула:
— Вам, дорогие мои, вместо того, чтобы болтать, нужно думать о славе. С младых колков!
Четвертушки вздрогнули и затихли.
— А… п-п-позвольте… что такое с-с-слава? — донесся тоненький писк с правого края.
Все обернулись и неодобрительно посмотрели на Восьмушку.
— Ка-а-ак? Ты не знаешь, что такое слава?! — возмутилась скрипка по имени Три Четверти. Она была помладше Четырех Четвертей и прикорнула к её правому боку.
— Ничего, ничего, милочка, ей позволительно, — благодушно улыбнулась Четыре Четверти, поправив завиток на стройном грифеле. — Она ведь только начинает свой путь.
Половинка вдохнула поглубже, утянула и без того тонкую талию и протараторила заученным тоном:
— Слава — это признание заслуг. Это всеобщее уважение и восхищение. Слава открывает все двери.
— А как открыть её… эту… славу? — не унималась Восьмушка.
Три Четверти фыркнула:
— Ну это же очевидно! Нужен му-зы-кант. Человек, который возьмет смычок и одним мановением руки выпустит на волю из твоей груди птицу музыки.
Восьмушка не совсем поняла, что такое мановение. Она тихонько болтнула корпусом — внутри было пусто. Смерила взглядом свои эфы — две длинные загогулины на верхней деке: как же туда пролезет птица? Непонятно. Но больше не задавала вопросов — засмеют ведь!
— Слава нужна нам как свежий воздух, — продолжала строчить словами Половинка. — Как… глоток прохладной воды в пустыне. Как… как…
Видимо, список зазубренных правил закончился, и Половинка умолкла. Все одобрительно закивали и тоже притихли, потому что к витрине подошла семейная пара со светловолосым мальчиком лет шести.
— Смотри, сынок, какие красивые скрипочки! — воскликнула мама, подойдя ближе к витрине.
Но Мальчик вертел головой по сторонам — ему не терпелось попасть в секцию с футбольными мячами. Впереди маячила осень, и можно было ещё с соседскими мальчишками гонять в футбол во дворе.
Бабочка на шее Продавца встрепенулась, и молодой человек без промедления подскочил к маме:
— На рост вашего ребенка подойдёт…
Скрипки вытянулись по стойке смирно. Каждая из них мечтала о музыканте, который выпустит из сердца ту самую птицу, которая… которая… Но додумать они не успели, потому что Продавец потянулся к правому краю витрины.
— …подойдёт, пожалуй, эта.
Он осторожно снял Восьмушку и протянул папе.
— Сын, а ну-ка иди сюда! — папа покрутил скрипочку в руках. — Знаешь, я в детстве играл на скрипке, но бросил. Недоучился всего два года — не хватило упорства. Теперь вот жалею, — он погладил скрипку по глянцевой спинке и протянул инструмент сыну.
Восьмушка показалась Мальчику такой нарядной, такой праздничной, что на несколько минут он забыл о мяче и заворожённо разглядывал красавицу. Скрипочка затрепетала — всеми струнами, всеми колками. Только бы мечта сбылась...
И она сбылась! Счастливый Мальчик бежал впереди родителей, одной рукой прижимая к груди футляр со скрипкой, другой — кожаный футбольный мяч. Наблюдая эту сцену через огромное витринное окно, Четыре Четверти шёпотом напутствовала Восьмушку:
— В добрый путь, девочка моя!
— В добрый путь, в добрый путь, — лепетали другие скрипки, завидуя, по правде сказать, Восьмушке. Ведь что есть скрипкина слава без своего музыканта?..
Мальчик учился в подготовительном классе музыкальной школы. В первые дни он бежал домой после уроков, доставал из футляра скрипочку и разучивал простые пьески — про ёлочку, что замерзала зимой, про ворона на дубу и про зайку, который ходит по саду, по саду Каждый раз Восьмушка замирала, преданно глядя в серо-голубые мальчишечьи глаза.
А потом Мальчик стал забывать про скрипку. Всё чаще и чаще. Возвратившись из школы, он бросал портфель подальше в угол и бежал с друзьями на футбольное поле.
— А как же скрипка? — возмущалась мама.
— Ты же обещал! — стыдил его папа. — Мужчина должен держать свое слово!
И Мальчик старался держать. Как мог. Доставал Восьмушку, елозил смычком по струнам, подпевая незамысловатой мелодии:
Ходит зайка по саду, по саду.
Щиплет зайка лебеду, лебеду.
Но спотыкался зайка на скрипичных ладах, плутал среди натянутых струн, будто среди дремучих елей, о лебеду царапал пушистые лапки. Сам же Мальчик тоскливо выглядывал из окна во двор, откуда доносились детские голоса. Такие звонкие, что забывал Мальчик обо всём на свете: в шесть лет не так-то просто держать и слово, и смычок, и скрипку.
А что Восьмушка? А Восьмушка вздыхала, томилась в футляре и ждала своего Мальчика. Ведь где-то там впереди мерещилась их слава.
— …Чем больше славы, тем лучше! Это да-а-а-а-а, — гудела Труба на весь кабинет, в котором собирался ученический оркестр младших классов.
— Что вы знаете о славе? Чтобы добиться ее, нужно работать. Не покладая рук, — ворчало Старое Фортепиано и отчаянно долбило клавиши: белая, черная, черная, белая.
— Работать мало — надо страдать. Без страдания не будет признания, — простонала Виолончель и сама прослезилась от случайно найденной рифмы.
— Страдай не страдай — всё пустое, — прошелестела Арфа. — Потому что слава эфемерна. Как след на воде. Как крылья ветра, которые едва касаются струн Эола. В жизни так многое зависит от удачи, что на славу не приходится рассчитывать.
— И от красоты! Многое решают красота и обаяние, — добавила улыбчивая Флейта и выдала парочку кокетливых тремоло.
От возмущения Старое Фортепиано хлопнуло пюпитром. Да так оглушительно, что деревянный звук еще долго вибрировал в воздухе:
— Работать, работать и работать! А вы, кумушка, филоните.
Последняя часть фразы была адресована Восьмушке, которая лежала нерасчехлённой, потому что Мальчик отвлёкся на листья, кружащиеся в танце за окном.
— Но это не я фи… филоню! — вспыхнула скрипочка и осеклась. Как ей было объяснить, что она готова трудиться день и ночь напролёт, но вот Мальчик…
Скрипочка забилась в угол, уткнулась грифелем в бархатные стенки футляра. Ее плечики содрогались от плача, колки ослабли, струны распустились и обмякли.
— Ну что вы, душечка. Напрасно вы… это… разнюнились, — рядом прогудел чей-то гундосый голос.
Это был Контрабас, которого давно уже не слушали — задвинули в дальний угол кабинета и благополучно забыли о нем.
— Послушайте вы меня, старика. Слава быстро проходит. Как песок сквозь струны. Вам нужна своя стая.
— Но у меня уже есть стая,— пролепетала Восьмушка, приподняв заплаканный гриф.
Она хотела рассказать про Мальчика, про зайку и лебеду. Но Контрабас глубоко вздохнул — всем своим тучным корпусом — и замер. Погрузился в старческую дремоту.
К концу осени Мальчик совсем забросил скрипку. Он убегал играть в футбол, а когда город укрыло белым покрывалом, сооружал с друзьями снежные крепости и ледяные горы, резался в снежки и катался на санках.
Родители уже давно смирились, а покинутая Восьмушка покоилась в шкафу на дне футляра, привыкая к темноте и одиночеству. Она не держала обиды на Мальчика. Она понимала: там, во дворе была его стая, там, во дворе у него вырастали крылья.
Сколько дней она пролежала в душном футляре, Восьмушка не знала. Казалось, и красота, и удача отвернулись от нее — оставалось только страдать. Лишь иногда среди нескончаемой ночи скрипочка ловила эхо из прежней жизни: наставления Четырех Четвертей и озорной смех Четвертушек, ворчание Старого Фортепиано и кряхтение Контрабаса. От воспоминаний под эфами расползалось тепло.
Но однажды в футляре кто-то закопошился. Цепкие коготочки пробежались по струнам — цоп, цоп, цоп, цоп — и спрыгнули на верхнюю деку: чмок. На мгновение звуки затихли, а потом — ай! — невыносимая боль пронзила скрипочкин бок. Будто в тело вонзился острый клинок.
— Как больно! — застонала Восьмушка.
Клинок вынули, и в темноте сверкнули два бисерных глаза.
— Ты кто? — пропищали глаза.
— Восьмушка. Скрипка я. А вы кто?
— Мышь. Домовая, — ответила гостья, выковыривая щепку из передних зубов. — Невкусная ты… твёрдая…
— А зачем вы меня укусили?
— Зачем, зачем… — всхлипнула Мышь, утирая нос хвостом. — Может, голодная я. Маковой росинки во рту не было. Со вчерашнего дня.
Она сунула нос внутрь эфы: не завалялись ли там семечки или хлебные крошки?
— Да у тебя тут целая кладовка! Можно и гнездо свить.
Эфа ответила ей эхом. Пустым, несъедобным. Скрипочка вздохнула:
— Нет. Не кладовка. У меня там музыка.
Мышь встрепенулась, принюхалась. Розовая пуговка её носа задёргалась, заходила ходуном:
— Музыка? Гм. Ничем не пахнет.
— В том-то и дело: ничем. А всё потому что нет у неё музыканта, нет своей стаи. А раньше она благоухала: луговыми травами на солнечной опушке, еловыми ветками, которых убаюкивают мёрзлые вьюги…
— Как интересно, — вежливо ответила Мышь.
Она продолжала сновать вокруг скрипки, вынюхивая хоть что-нибудь съедобное. Лизнула канифоль — поморщилась: пффф, неаппетитно! Попробовала на вкус колок — сплюнула: тьфу, противно!
Скрипка же продолжала щебетать о своем:
— А давайте вы будете моей стаей? Вместе веселее коротать время. Мы ведь с вами очень похожи! Только у меня четыре струны, а у вас — одна.
— Думаешь?
Мышь осмотрела себя с лап до головы, натянула хвост, покрытый мелкими чешуйками и волосками, подцепила его коготком, попробовала на зуб. Ничего. Ровно никакого звука.
— Боюсь, ты ошибаешься, — пропищала Мышь, с досадой отпустив хвост. — Мы ничуть не похожи.
Для пущей убедительности она куснула струну — и запричитала:
— Ой-ой-ой! Шломала!
— Что случилось? — забеспокоилась Восьмушка.
— Жуб шломала!
Мышь обиженно хлестнула по струнам хвостом, как хлыстом. Будто Восьмушка была во всём виновата.
— У меня уже ешть швоя штая. В подвале. Шешть шыновей и шешть дочек. И больше шотни внуков и внучек. И вообще. Никакой польжы от тебя! Ни пожавтракать, ни гнеждо швить.
— Но я для музыки создана! — попыталась оправдаться скрипка.
— Мужыка, мужыка… — передразнила её Мышь. — Кому нужна твоя мужыка, ешли кушать нечего?.. Ухожу я от тебя, Шкрипка!
Восьмушка сглотнула слезу и вежливо попрощалась с гостьей.
— До швиданья! — буркнула Мышь и юркнула в прорезь футляра.
Так прошло еще много времени, которое вытянулось в длинную-предлинную резинку. Скрипочка представляла, как дружно собирается за одним столом мышиное семейство, как слаженно играют инструменты в музыкальном классе, как весело снуют во дворе мальчишки. И она радовалась, что каждый из них нашёл свою стаю. Только она одна затерялась в шкафу. Без славы и без стаи.
Как-то раз Восьмушке показалось, будто кто-то легонько перебирает её струны. Она прислушалась. Мелодия была тихой, едва различимой. «Ах, неужели?.. Неужели он объявился?! Вот так удача!» — подумала скрипочка. А вслух спросила, с надеждой в голосе:
— Вы, простите, кто? Музыкант?
— Гм. В некотором роде.
Из темноты выползло круглое тельце — мохнатое, многолапое. На спине его блеснуло похожее на крест пятно.
— Только мой инструмент гораздо сложнее вашего, — гость гордо приосанился. — У вас всего-то четыре струны, а у меня их больше сотни. И никаких смычков, заметьте! Всё вот этими натруженными коготками.
Гость пошевелил лапками — всеми восемью. Полосатыми, как жезл регулировщика, и длинными, как вермишелины.
— Так вы… виртуо-о-оз! Маэстро! — от восхищения Восьмушкины струны затрепетали.
— Может быть, может быть, — гость скромно потупил все свои восемь глаз. — Ах, да, простите! Забыл представиться: Паук-крестовик. Собственной персоной.
Паук галантно поклонился и передней лапкой проделал в воздухе замысловатую петлю.
«И вежливый такой. Исполненный благородства», — подумала Восьмушка. А вслух спросила робко:
— А вы… а вам… нужна своя стая?
— Конечно, конечно! — воскликнул Паук. — Особенно если стая мух или бабочек. Чем упитаннее, тем лучше.
При чём тут мухи и бабочки, Восьмушка не стала уточнять: у виртуозов ведь свои странности! Она часами напролёт рассказывала о Мальчике и его неловких пальчиках, о зайке и лебеде, и о вороне с серебряной трубой. Пока скрипочка пиликала, Паук плёл ажурные сети, опутывая ими струны и корпус с грифом — играл свою пьесу. А потом устроился поудобнее на одном из колков и стал выжидать. Сидел-сидел, ждал-ждал. Через какое-то время спрашивает с раздражением в голосе:
— И где же обещанная стая, а? Где мухи, где бабочки, позвольте спросить?
— Какие бабочки? — не поняла Восьмушка. — Я же… я ваша стая!
— Ты?! — от возмущения Паук забыл о вежливости. — Я тут стараюсь, музицирую, худею, понимаете ли, а кушать нечего?!
Скрипочка растерялась, побледнела — она не нашлась, что ответить.
— Стая должна быть полезной. Сытной, — отчитывал её Паук. — А от тебя пользы ни на грош! Только эфами свистеть и умеешь…
Он свернул свои сети, взвалил их на спину и на тонкой паутинке спустился вниз. Оттуда, перебирая лапками-вермишелинами, пробрался к выходу. Крикнул на прощание:
— Прощайте! Отчаливаю в другое место. Где много мух и сочных бабочек.
Восьмушка разрыдалась: нет ничего хуже бесславной жизни! Без своей стаи, без музыканта… Но резинка времени всё тянулась и тянулась, и скрипочка опять погрузилась в сон. В полной темноте и тишине.
Но однажды она почувствовала странное шевеление, внутри корпуса стало щекотно. Может, это то, о чем говорила Три Четверти? Может, проклюнулась птица музыки? Скрипкино сердечко всколыхнулось.
Из правой эфы просунулись два длинных уса, следом показалась чья-то взъерошенная голова и тонкие, как сухие былинки, лапки.
— Вы кто? — удивилась Восьмушка. — Птица музыки?
— Гм, до птицы мне еще далеко, — усмехнулось незнакомое существо и расправило крылья, покрытые белёсыми чешуйками. — Я Моль вообще-то. А ты кто?
— Восьмушка, — представилась скрипочка и закашлялась. От долгого молчания голос ей показался хриплым и натуженным.
— А почему ты здесь разлеглась?
— Жду. Кхе-кхе. Славу.
— Славу? О да, я знаю, что такое слава — это когда тебе аплодируют, — Моль мечтательно пригладила усики. — А разве славу ждут? Её завоевывают!
— Но у меня нет своей стаи. Раньше была, а теперь нет, — печально вздохнула Восьмушка.
— Так это ж не беда! Я и есть твоя стая! Ты будешь играть, а я — аплодировать. Вот тебе и слава.
— Но я не могу… без смычка и музыканта, — пролепетала Восьмушка.
— Нууу… тогда будешь петь. «Эх, моль, ядовитая букашка», — Моль расправила широко — вразлёт — крылья, вскарабкалась на подбородник, как на эстраду, и отбила такую бойкую чечётку, какой Восьмушка никогда не видывала.
— Я такой песни не знаю. Увы, — робко призналась скрипочка.
— А «Шубу, шубу, шубу ем, шубу ем не спеша»?
— И этой не знаю, — всхлипнула Восьмушка. — Я только про ёлочку и про ворона на дубу. А еще про зайку с лебедой.
— Мда. Негусто, — Моль скептическим взглядом измерила металлические струны, деревянный корпус — фу, несъедобно! — и спрыгнула с подбородника. — Ладно. Про зайку так про зайку. Тоже ведь шуба. В некотором роде.
И Восьмушка стала напевать знакомые ей мелодии. Пока скрипочка пела, Моль жевала мешочек с канифолью, бархатную обивку в футляре и довольно урчала в усы: «Шубу, шубу, шубу, шу». Иногда она хлопала крыльями и горланила: «Браво, браво, брависсимо! Ай да скрипка, ай да молодец!» — и с удвоенным аппетитом вгрызалась в бархат.
Восьмушка горячо благодарила: наконец она нашла и стаю и славу. Однако на душе было почему-то горько и неуютно.
Как-то снаружи раздались голоса. Один из них Восьмушка узнала — это был папа Мальчика. Футляр всколыхнулся, распахнулась крышка, и внутрь ворвалась вспышка света. Будто взорвался огромный солнечный шар. Сослепу скрипочка зажмурилась и съёжилась — она отвыкла от света и человеческих голосов.
Моль суматошливо заметалась и выпорхнула из футляра. Снаружи послышались громкие аплодисменты и крики:
— Лови ее, лови!
«Наверное, Моль тоже дождалась своей славы», — обрадовалась за подругу Восьмушка, даже не подумав, что опять осталась без своей стаи.
Свет заслонила сердитая папина голова:
— Ну вы только посмотрите на это! Футляр обглодан, весь бархат изъеден, канифоль разбросана. Надо будет нафталином посыпать. Но скрипочка, кажется, цела.
Папа достал Восьмушку из футляра, повертел её в руках, рассмотрел со всех сторон и передал незнакомой Женщине с янтарными глазами. Та приняла скрипку бережно, словно младенца в родильном конверте:
— Такая хрупкая! Думаю, она ему понравится.
Восьмушку уложили в футляр и отвезли на другой конец города.
Когда крышка вновь открылась, скрипочка увидела склонённое лицо. Это был мальчик. Нет, не тот, прежний, а другой, очень на него похожий, с такими же светло-русыми волосами, но глаза у него были янтарные, как гречишный мед. Другой оказался двоюродным братом прежнего.
— Я буду тебя беречь, — сказал Другой и нежно, едва-едва коснулся скрипкиного завитка. Будто по голове погладил.
Потом он достал Восьмушку из футляра и провёл смычком по струнам. Раздался звук — хриплый, протяжный. За время, проведённое в одиночестве, скрипочка потеряла голос. Но Другой не расстроился — он рассмеялся и начал разучивать уже известные ей пьесы: про ёлочку, что замерзала зимой, про ворона на дубу и про зайку, который ходит-бродит по саду. И медленно, нота за нотой, день за днем, Восьмушка оживала, оттаивала, выплывала из немоты.
Со временем они разучили новые пьесы — с заковыристыми названиями: аллегретто, менуэт, ноктюрн, анданте. С каждым разом голос Восьмушки становился сильнее, увереннее, звонче.
— Я назову тебя Ласточкой, можно? — как-то раз прошептал Другой. — Ты щебечешь, как птичка, и голос твой просится на волю — будто рвется из клетки. А смычок назову Пёрышком.
«А я… я буду звать тебя Музыкантом», — подумала Восьмушка и улыбнулась. Впервые за долгое-долгое время.
Весной, когда город стал кипенно-белым от яблоневого цвета, мальчик стоял на сцене музыкальной школы и держал в руках свою скрипочку со смычком. В концертном зале собралась празднично разодетая публика — ученики и их родители, учителя и жители города. Была среди них и Женщина с янтарными глазами. Она сидела недалеко от сцены, в третьем ряду — чтобы лучше видеть сына и подбодрить его взглядом, если понадобится.
Мальчик улыбнулся ей, взмахнул Пёрышком, и скрипочка запела, защебетала. Из груди её, как из распахнутой клетки, выскользнула крошечная птичка и устремилась ввысь. Следом за ней взлетел и Музыкант с Ласточкой на плече.
Они поднимались всё выше и выше, летели над сценой, над школой, поравнялись с трубящими ангелами на шпилях городского собора. И вот они уже парили под самыми облаками. А рядом с ними — крылом к крылу — летела стая таких же свободных скрипичных птиц.
Снизу доносились звуки аплодисментов, голоса ликующей публики. Где-то в третьем ряду расплывались слезами два янтарных озера, но Ласточка этого не слышала и не видела. Ведь она обрела наконец свою стаю. А слава — это только след на воде. Крылья ветра, которые едва касаются струн Эола.