Снежный глашатай

Снежный глашатай

Стоял мальчик Матвей у окна в бабушкиной горнице и смотрел безотрывно в стекло. За окном громоздилась целая гора снега, сугроб белый-пребелый, а за ним — ещё и ещё. Улица лежала пустынная, ни единой души, а на краю деревни, будто стена из тёмного-претёмного бархата, поднимался лес. Над самой чащей висело не голубое, а серое, свинцовое небо, тяжёлое, точно его подпирала старенькая палка.
Глядя на эту хмурую пелену, Матвей вспомнил, как везли его сюда на машине. Папа рулил, а мама, обернувшись с переднего сиденья, уговаривала ласково: «Мотенька, это ненадолго! Ремонт в квартире — сущий кошмар, пыль столбом, грохот до потолка! У бабушки отдохнёшь, воздух какой свежий!» Только сын ей не верил. Ни капельки. Казалось, родители просто хотят побыть одни, без него — от этой мысли мальчик чувствовал себя тяжёлым чемоданом, который на время сдали в камеру хранения. В бабушкину камеру хранения. Рука сама потянулась в карман куртки, где лежал холодный гладкий телефон. На экране вместо привычных четырёх палочек сети торчала всего одна, да и та то пропадала, то появлялась. Оборвалась главная ниточка, связывавшая с друзьями, с городом, с жизнью.
В горнице пахло мочёными яблоками и старой деревянной мебелью. В комнату вошла бабушка Нина Михайловна, неся тарелку с пряниками — тёплые, румяные, они наполняли воздух сладким духом ванили и мёда.
— Матвейка, а может, попробуешь? — голос у старушки звучал тихо и как-то неуверенно. — Я по старому-престарому рецепту, как в детстве для твоей мамы...
Мальчик молча взял одно лакомство, пряник и впрямь был вкусным, но внук этого даже не заметил. Для него это была просто еда. Сунув угощение в рот, снова нацепил на уши наушники. Музыку включать не стал — зачем, если она всё равно прерывается из-за плохой сети? Но в наушниках было удобно, словно в собственной крепости. Они заглушали всё вокруг, особенно те неловкие паузы, что повисали в воздухе гуще пряничного запаха.
— А в лесу-то, Матвей, говорят, совсем уж тихо стало... — снова заговорила бабушка, поправляя тканевую салфетку на столе. — Птицы не поют, даже вороны куда-то подевались. Странно как-то, будто колдовской метлой всех прогнали.
«Какая мне разница? — подумал мальчик, уставившись в окно. — Здесь тоже тихо и скучно до одурения».
Всё его существо рвалось туда, в Москву. Вспоминалась вечерняя иллюминация — синие, зелёные, красные цвета — превращавшая улицу в сверкающий хвост Жар-Птицы. Вспоминались смешные картинки, что скидывали друг другу в чате друзья, от которых на душе становилось тепло и весело. А здесь... Даже уютный запах печки не радовал, а лишь подчёркивал, как далеко остался его настоящий, шумный, яркий мир.
Вдруг в горнице стало невыносимо душно, тяжёлые стены будто подступили вплотную, сжимая со всех сторон. Резко вскочив с места, мальчик сорвал с головы наушники.
— Я на улицу, — буркнул он, глядя куда-то в сторону двери.
Не дожидаясь ответа, начал спешно одеваться — куртка, шапка, варежки — и выскочил на крыльцо.
Снег под ногами оказался не твёрдым и хрустящим, а мягким, вязким, безрадостно шлёпавшим при каждом шаге. Совсем как мокрая вата — холодная и безжизненная. Морозный воздух больно щипал щёки, но вместо бодрости колол лёгкие тысячами крошечных иголочек.
Переступив через калитку, Матвей замер перед тёмной стеной леса. И тут его накрыла Тишина.
Впервые за всё время мальчик по-настоящему услышал её — не городскую тишину, что всегда наполнена отдалённым гулом машин или чьими-то шагами, а абсолютную, живую и даже злую. Такую густую, что, казалось, можно потрогать рукой.
Затаив дыхание, прислушался — и услышал лишь стук собственной крови в висках. Нарочно громко топнул ногой, но звук получился глухим, приглушённым, будто белая пушистая пелена тут же поглотила и съела его. Замер в ожидании: может, ветер зашумит ветками? Может, с еловой лапы с грохотом свалится снежный ком? Может, хоть одна-единственная ворона прокаркает?
Ничего — лес стоял недвижимый, безмолвный, будто заколдованный, словно декорация изо льда и ваты, а не настоящий, живой. И эта тишина показалась до боли знакомой. Такая же стояла внутри — чувство полной заброшенности, когда кажется, будто ты один на целом свете, и никому до тебя нет дела. Весь мир замер, уснул и, казалось, уже никогда не проснётся.
Простояв так несколько минут под оглушающим гнётом безмолвия, мальчик почувствовал не просто беспокойство — стало страшновато. Повернулся и медленно, как во сне, побрёл обратно к бабушкиному дому. Тёплые окна светились в сумерках, но теперь дом казался не уютным пристанищем, а очередным местом заточения. А снаружи и изнутри давила всё та же тяжёлая, безответная тишина.

Второй день в деревне тянулся медленно и мучительно, будто наматывался на старую, заевшую катушку. Матвей уже пересмотрел все скачанные отцом мультики на планшете, а книги из бабушкиного шкафа пахли пылью и казались неинтересными. Даже наушники, верная крепость, вдруг надоели — только усиливали гулкую тишину, что звенела внутри. Снова подойдя к окну, увидел тот самый лес — тёмный и безмолвный, стоявший на окраине словно в немом вызове. И что-то упрямое, гордое и обиженное в душе не позволило оставаться в четырёх стенах.
«Надоело всё, — решил мальчик, будто делая одолжение этому скучному месту. — Пойду-ка, посмотрю, что там за мистика такая приключилась в лесу».
Выйдя на улицу, пошёл по вчерашнему следу, но на этот раз зашёл дальше. Тишина по-прежнему давила, как мокрая ватная простыня, однако Матвей шагал напролом, нарочито громко топая по снегу. Снег оставался таким же — мягким, безжизненным, не хрустящим, а глухо шлёпавшим, нехотя поддаваясь сапогам.
На краю небольшой полянки, у подножия старой, почти голой ели, глаз выхватил тёмное пятно. Показалось — коряга или ком земли. Но вдруг пятно шевельнулось.
Это оказался Ворон. Совсем не похожий на тех важных, блестящих городских сородичей. Нет! Этот казался меньше, съёжившимся, перья, что должны были лосниться синевой, стали матовыми, серыми и взъерошенными. Одно крыло неестественно подогнулось, будто сломанное. Глаза, умные и невероятно грустные, были полуприкрыты. Птица тяжело дышала, из клюва вырывался лёгкий, жалкий пар.
«Он угасает», — с холодной и ясной уверенностью пронеслось в голове. И в этот миг вся собственная обида, вся апатия куда-то ушли, провалились в снег. Их место внезапно заняла острая, щемящая жалость. Осторожно, боясь спугнуть, мальчик приблизился и присел на корточки.
С большим трудом приподнял Ворон свою тяжёлую голову. И вдруг Матвей услышал — не ушами, а где-то глубоко внутри, в самой глубине сознания, — слабый, прерывистый голос, похожий на шелест сухих листьев под осенним ветром.
«Человеческий детёныш... Ты слышишь? Слышишь это Ничто вокруг?»
Ошеломлённый мальчик лишь кивнул. Удивительно, но говорящая птица не испугала — всё вокруг: и гнетущая тишина, и Ворон — казалось такой настоящей сказкой, что голос в голове воспринялся как нечто единственно возможное в этом волшебном мире.
Задыхаясь, стал пернатый рассказывать. О Волшебной Зиме — не о суровой и бездушной, а о мудрой и прекрасной хозяйке, что ледяным дыханием усыпляет природу, но не губит, а бережно хранит её сон до весны. А ещё — о хрустальном колокольчике, её главном инструменте, самом сердце зимы.
«Его звон... — шелестел голос, — он не для ушей... Он для души... Заставляет медведя сладко спать в берлоге... белку — не замерзать в гнезде... а снежинки — складываться в прекрасные узоры... Этот перезвон согревает мир изнутри... наполняет зимней поэзией... и смыслом...»
Без него, объяснил Ворон, зима становится тем, что видит перед собой мальчик: ледяной, мёртвой пустыней. Жизнь замирает не для сна, а навсегда. Снег превращается в холодную грязь, мороз — в боль, а тишина — в предсмертную.
А украла драгоценный колокольчик Ледяная Бормотушка. Разъяснил пернатый, что это не злодейка в обычном понимании — всего лишь дух, рождённый из одиноких вьюг, стонов ветра в пустых трубах, слёз детей, чувствующих себя покинутыми и никому не нужными.
«Ей одиноко... и холодно, — силы покидали рассказчика. — И хочет, чтобы весь мир стал таким же... Замёрзшим... Безмолвным... Одиноким...»
Тут Ворон устремил на Матвея пронзительный, всё понимающий взгляд. «Питается существо чувствами... похожими на твои, детёныш... Обидой... Одиночеством...»
Голос Ворона слабел, превращаясь в едва уловимый шёпот, похожий на тихий шелест.
«Ты слышишь тишину, да, Мотя?.. Так ведь зовут? Такая же... внутри тебя... Значит, можешь понять её... и победить... Должен вернуть лесу голос... а Зиме — её сердце...»
Сделав последнее усилие, пернатый вскочил на нижнюю ветку ближайшей ели и прислонившись к стволу дерева прошептал: «Легенды гласят... в самые тёмные времена... является Снежный Глашатай... Тот, кто находит свой голос... чтобы вернуть его другим... Сейчас — это ты...»
Впервые за долгие дни мысли мальчика закружились не вокруг обиды. В душе будто перевернулось всё. Страх шептал: «Я? Один? Не смогу!»
Но взгляд упал на угасающую птицу, на мертвенный, беззвучный лес вокруг — и стало ясно: если не он, то никто. Собственная тоска, ещё вчера казавшаяся такой огромной, вдруг померкла перед лицом настоящей, вселенской беды. В жизни появилась Миссия — ясная, важная и пугающая. Почувствовал, как в груди что-то сжимается, а кулаки сами собой сомкнулись в рукавицах.
Глубоко вдохнув колючий воздух, тихо, почти шёпотом, произнёс — самому себе, Ворону и всему безмолвному миру: «Ладно. Хорошо. Я попробую».

На следующее утро Матвей вышел из бабушкиного дома твёрдыми, решительными шагами. Память хранила взгляд угасающего Ворона и тихое «ладно», сказанное самому себе. На душе было и страшно, и гордо.
На самом пороге мальчик замер. Пальцы сами нащупали в кармане знакомые гладкие дужки наушников. Достав их, посмотрел на чёрную пластиковую заглушку от всего мира — и решительно сунул обратно в самую глубь кармана.
«Теперь нужно слышать ВСЁ», — промелькнула мысль. Точно снял с ушей тяжёлую железную крышку.
В лес входил уже не просто так, не наугад, а внимательно глядя по сторонам. Всматривался в каждый сугроб, в каждое дерево, пытаясь разгадать: где же прячется жизнь?
Вдруг заметил не силуэт, а странную дрожь. Из-за большой замшелой коряги торчал и мелко-мелко вибрировал кончик серого уха.
Матвей подкрался ближе и тихонько спросил:
— Эй, ты живой?
Из-за укрытия мгновенно выскочил серый Заяц, прижавшись к земле и дрожа, будто с моторчиком внутри.
— Не ешь меня! — запищал он, слова путались и скакали. — Я не прячусь! Мне не от кого прятаться! А сердце стучит! От тишины стучит! Слышишь? Тук-тук-тук! Тук-тук-тук! Спрятаться не от чего, а стра-а-ашно!
И Матвей вдруг понял его. Прекрасно понял! Ведь это же был его собственный страх — тот самый, что гложет изнутри, когда вроде бы ничего плохого не происходит, но на душе кошки скребут.
— Я не съем, — прозвучал удивительно спокойный голос. — Иду искать украденный звон, чтобы эта тишина наконец-то ушла. Поможешь? Со мной будет... не так страшно.
Заяц посмотрел большими-пребольшими глазами, полными ужаса, и неуверенно кивнул:
— С тобой... да. Возможно… Буду дрожать не в одиночестве.
Выбравшись из-за коряги, пристроился рядом, постоянно озираясь. Длинные уши поводились туда-сюда, словно живые локаторы, улавливая малейшие изменения в гнетущей атмосфере леса.
Вскоре Заяц привёл Матвея к старому-престарому дубу, ствол которого был покрыт морщинами времени.
— Тут Бельчонок жил, — вздохнул провожатый. — Весь такой рыжий, весёлый, непоседливый был. А теперь...
В полуразрушенном дупле виднелся лишь рыжеватый меховой комочек.
— Эй! — окликнул мальчик. — Ты спишь?
Бельчонок лениво повернул голову, в глазах не было страха — лишь скука и полное безразличие.
— А какая разница? — пробормотал он. — Сплошная скукота. И ничего уже не изменится…
Матвей пытался рассказать о миссии, о спасении леса, но зверёк лишь вяло перебирал лапками маленький сверкающий осколок. Тот был не просто ледяной, а переливался всеми цветами радуги, словно хрусталь.
— Это что у тебя? — послышался в голосе неподдельный интерес.
Бельчонок чуть оживился:
— Нашёл. Красиво? Говорят, там, откуда он, целая гора такого есть. Лабиринт из этого... блестящего.
Матвея будто осенило:
— Так отведи нас к этому лабиринту! — воскликнул он. — Там, наверное, целые залежи такого добра! Сверкает, переливается! Это же веселее, чем лежать тут и смотреть в стенку!
Азарт и любопытство, казалось, угасшие в Бельчонке, вдруг проснулись. Выпрыгнув из дупла и отряхнувшись, объявил:
— Ладно, чтобы посмотреть, что там. И, если честно, мне просто делать нечего.
Вот так и отправилась в путь необычная тройка: Матвей — целеустремлённый и решительный, Заяц — дрожащий, но верный, и Бельчонок — ленивый, но ведомый любопытством.
Вскоре дорогу преградила глубокая расщелина, прикрытая коварным скользким снегом, преодолимая для мальчика, но проблемная для зверят.
— Ой! — взвизгнул Заяц. — Не перепрыгну! Упаду! Упаду и разобьюсь!
Матвей на мгновение задумался, потом снял с шеи длинный-предлинный шерстяной шарф — тот самый, что настойчиво дала бабушка перед выходом. Раньше бы снял и бросил, а сейчас... Крепко привязал один конец к прочной палке, размахнулся и перебросил через расщелину, зацепив за сук. Получился настоящий верёвочный поручень.
— Держись крепче! — скомандовал Зайцу. — Прямо как в метро!
Дрожа всеми лапками, трусишка перебрался по этому мостику. Бельчонок перепрыгнул легко, а потом принялся подбадривать испуганного товарища. А в груди у Матвея потеплело от гордости: сам придумал, сам помог!
Но вот Бельчонок, увлёкшись, чуть не провалился в невидимую под снегом яму. Вовремя подхваченный за пушистый хвост, был спасён.
— Осторожнее, Пушистик! — отряхивая шёрстку и проверяя лапки, сказал мальчик. — Смотри под ноги!
Впервые назвав нового друга по имени, почувствовал, как ласково и естественно прозвучало это слово.
Шли дальше, а Матвей уже не вспоминал про свою обиду. Следил за спутниками, подбадривал Зайца, слушал оживающую болтовню Бельчонка. Собственная тоска куда-то ушла, уступив место новому чувству — ответственности и приятной усталости от дороги. Теперь это был не «Мотя, которого отправили к бабушке», а настоящий Снежный глашатай. И рядом — его верная команда.

Внезапно лес расступился, открыв путникам берег огромного-преогромного озера. Водоём сковал крепкий лёд — не белый, а чёрный-пречёрный, гладкий, словно стеклышко из бабушкиного буфета, кое-где припорошенный матовым инеем.
А посреди ледяного простора высилось невероятное чудо — целый лабиринт! Сложенный не из простого льда, а из тончайшего игольчатого хрусталя. Хрупкий и прозрачный, переливался в тусклом свете всеми цветами тоски. От сооружения исходил тихий-претихий, но жутковатый гул. Самой что ни на есть Тишины.
Увидев это, Заяц тут же попытался юркнуть обратно в чащу.
— Я не пойду туда! — запищал он. — Это же сама Тишина! Съест нас и даже не поперхнётся!
Бельчонок с опаской разглядывал переливы, но любопытство пересиливало страх.
— Он так блестит... — прошептал зверёк. — Но блестит... страшно.
Матвей почувствовал, как в горле застрял холодный-прехолодный комок. Взглянув на дрожащего Зайца, на Бельчонка, вспомнив взгляд Ворона, глубоко вздохнул и сделал первый шаг на чёрный лёд.
— Надо, — твёрдо произнёс мальчик. — Идём вместе.
Стоило пересечь хрустальные врата, как путников охватил холод, пробиравший не до косточек, а до самой души. Стены лабиринта оказались живыми! Шёпот, до боли знакомый Матвею, лился со всех сторон:
«Никому ты не нужен...» — шелестел лёд справа.
«Останься здесь, в тишине... Здесь безопасно...» — подвывал ветерок слева.
«Тебя всё равно не поймут... Всегда будешь один...» — звенела над головой длинная сосулька.
Захотелось закрыть уши и заплакать. Но тут к ноге прижался тёплый дрожащий комочек — Заяц, зажмурившись, шёл рядом, не отставая. А Бельчонок то и дело одёргивал за рукав:
— Не слушай их, Мотя! Это всё враньё! — говорил он, и сам голосок дрожал. — Смотри, какая красивая сосулька! Прямо как ракета!
Простое присутствие спутников, их тепло и преодолеваемый страх помогали Матвею ставить одну ногу перед другой и двигаться вперёд сквозь шепчущие, лживые стены.
Наконец путники вышли на круглую площадку в самом сердце лабиринта. Здесь не было ни ветерка, и звук замирал полностью. В самом центре, прямо в воздухе, висел хрустальный колокольчик. А под ним стояла Она.
Это оказалась не страшная великанша, а девочка-метель — почти прозрачная, сотканная из кружащихся снежинок и сизого холодного тумана. Глаза-озёра светились тихой, бесконечной тоской. Существо напоминало самую грустную зиму на свете.
— А, вот и он, — прошипела Бормотушка голосом, что скребся по душе, будто мел по школьной доске. Взгляд скользнул по Зайцу и Бельчонку. — Новые дружки? Не обманывайся, они тебя скоро бросят. Все бросают.
Потом ледяной взор устремился прямо на Матвея, и слова, острые как льдинки, вонзались в самое сердце:
— Твои родители? Устроили себе отпуск... от тебя. Бабушка? Это у неё такая служба — печь да кормить. Ты им не нужен, Матвей. Ты один, как и я.
Голос стал тише и коварнее:
— Останься с нами. Здесь тихо. Здесь никто не сделает больно. Не надо ни с кем говорить, никого просить... Не надо бояться, что тебя отвергнут. Зачем возвращаться в мир, который тебя не ждёт?
Слова били точно в цель. Знакомая горькая обида и тоска накатили такой тяжёлой волной, что мальчик готов был опустить голову и сдаться. «А что, если она права?..» — пронеслось в сознании.
Но тут услышал рядом всхлипывающего Зайца. Увидел Бельчонка, забывшего про блестяшки и вставшего в защитную позу, хотя сам дрожал от страха. Они не ушли, а остались с ним.
И тут Матвей поднял голову:
— Ты... ты врешь, — прозвучало сначала тихо и срывающимся голосом, но с каждым словом набирая силу. — Я... я не один. Вот они. И бабушка... она не «по службе». Смотрела на меня так... будто очень хотела понять. Пекла пряники... для меня!
Вспомнилось тепло печки, уютный запах дома, тарелка с румяными пряниками в добрых морщинистых руках.
— Тишина — это не защита! — почти крикнул мальчик, и чистый звонкий голос впервые разнёсся по ледяному лабиринту. — Это просто... пустота! А настоящая сила — это... попросить помощи, даже если стесняешься! Сказать «спасибо»! Позвонить и сказать родителям, что скучаешь! Не бояться, что твой голос услышат!
Бормотушка слушала, не прерывая, и свет в её глазах понемногу угасал. Смотрела на мальчика с недоумением и глубокой-глубокой печалью, будто видела перед собой неразрешимую загадку.
— Ты... нашёл тепло? — прошептала она, и голосок стал тише зимнего ветерка. — А я... я уже забыла, какое оно.
И начала таять. Не с криком и грохотом, а с тихим-тихим вздохом, превращаясь в лёгкую снежную пыль, которую тут же унёс невидимый ветер. На том месте, где только что стояла, на ослепительно белом снегу остался лежать один-единственный сверкающий осколок льда.
А хрустальный колокольчик мягко и плавно опустился вниз, замерев в воздухе прямо перед Матвеем, словно с надеждой ожидая его прикосновения.

Замер и сам Матвей на секунду перед хрустальным чудом, висевшим в воздухе. Понял вдруг: этот звон — не конец, а самое начало! Глубоко вздохнув, осторожно прикоснулся кончиками пальцев к холодному гладкому боку колокольчика.
И раздался звон. Не громовый удар, а чистый-пречистый, серебристый звук! Похожий и на смех, и на звенящую льдинку, и на первую весеннюю капель — всё разом! Не оглушал, а наполнял собой всё вокруг, словно солнечный свет, заливающий тёмную комнату.
И мир начал просыпаться.
Глухой безжизненный снег под ногами вдруг весело и задорно заскрипел, по-настоящему, как в хороший морозец и полагается. Воздух перестал колоть щёки, став свежим и бодрящим, а по нему прошелестел ласковый ветерок. А потом!
С высокой ели каркнул ворон — тот самый! — громко, властно, по-хозяйски. Сверху донёсся радостный торопливый стук дятла: тук-тук-тук-тук! С сосновой ветки свалилась шишка, и её падение прозвучало на весь лес таким громким сочным хрустом, что показалось — будто салют!
Заяц перестал дрожать. Встав на задние лапки с торчащими ушами, радостно прошептал:
— Слышишь? Жизнь! Я слышу жизнь!
А Бельчонок запрыгал вокруг от восторга:
— Ура! Ура! Теперь можно делать запасы! Настоящие, а не лежать скучно в дупле!
Матвей смотрел на них, и на лице расцветала огромная светлая улыбка. Получилось! Всё получилось!
На опушке леса Матвей попрощался с новыми друзьями. Не говорили «прощай», а только «до свидания» — и все знали, что так оно и будет.
Бежал к бабушкиному дому, и ноги сами несли вперёд. Влетел в деревню с пылающими щеками и глазами, сияющими, как два маленьких солнышка. Взахлёб рассказывал о своём приключении встречным сорокам и воробьям, которые уже вовсю чирикали на заборах.
В сенях на лету смахнул снег с валенок, распахнул дверь в горницу и закричал, запыхавшись:
— Бабушка! Ты не поверишь!
Нина Михайловна вышла из кухни, вытирая руки о клетчатый фартук. Лицо выражало тревогу и недоумение.
И полился рассказ — сбивчивый, путаный, с восклицаниями и размахиванием руками:
— А там Ворон, такой странный, не городской, и он говорил у меня в голове, как сухие листья! А потом Заяц, который боялся тишины! А Бормотушка — это такая вьюга-девочка, грустная-прегрустная, она всех хотела заморозить от тоски! А я... а я ей сказал, что она врёт! Что я не один! Что ты печёшь пряники для меня!
Нина Михайловна слушала, не перебивая. Медленно опустилась на стул, и изумление на лице постепенно сменилось тёплым светлым чувством. Глаза наполнялись слезами — но это были слёзы огромной, безмерной радости. Впервые видела внука таким — не насупленным и молчаливым, а живым, горящим, с сияющим взглядом. Говорил, говорил, говорил, и каждый вздох был полон жизни!
Когда наконец замолчал, запыхавшись, подошла, обняла крепко-накрепко и, гладя взъерошенные волосы, тихо проговорила:
— Внучек мой... Снежный глашатай... Спасибо, что вернул нам настоящую зиму.
И понял мальчик — верит она. Не в говорящего ворона, конечно, но в самое главное: что случилось с ним настоящее чудо.
Вместе достали старую картонную коробку с ёлочными игрушками. Теперь это превратилось из скучной обязанности в самый настоящий волшебный ритуал. Вешая шарик, мальчик рассказывал, как переливался хрустальный лабиринт, а бабушка слушала, улыбаясь своей мудрой улыбкой.
Потом подошёл к старому телефону-трубке с крутящимся диском. Набрав номер, заговорил голосом, в котором не осталось и следа прежней обиды и вялости:
— Привет, мам, привет, пап! — прозвучало, и в словах звенела самая настоящая улыбка. — У меня тут такой день был! Вы не поверите...
И полился рассказ — о лесе, о новых друзьях, о невероятном приключении. Сказал, что у бабушки очень вкусные пряники, и что воздух здесь действительно удивительно свежий. Не жаловался, не просился обратно, просто делился своим счастьем.
Наступил вечер. В горнице пахло ёлкой и пряниками, а гирлянда отбрасывала на стены весёлые разноцветные блики. Матвей стоял у того же окна, что и в первый день. Но теперь за стеклом открывался совсем другой мир — живой, дышащий, полный тайн, пушистый снег лениво кружился в танце, и в его тихом падении чудился отголосок того самого хрустального звона — звона, что вернул голос и лесу, и бабушкиному дому, и самому мальчику. Нашёл он не просто колокольчик, нашёл самого себя.
И эти каникулы, начинавшиеся как скучная ссылка, стали самым главным приключением в его жизни.