ПРОТИВ РИПА
ДОМАШНИЙ ЛЮБИМЕЦЖивет у нас кот Яшка, обыкновенный такой девятилетний котяра серой масти с черными полосками, только грудка белая. Спит, как и полагается домашнему коту, по двадцать часов в сутки, умывается, ест из миски, ходит куда положено — всё обыденно, ничего примечательного.
Но вот однажды смотрят папа с мамой телевизор и вдруг слышат: вроде, скребется кто-то. А тут ещё и маленький незнакомый зверек от комода до стенки через всю комнату перебежал, да под ней и исчез.
— Слышь, отец, а, у нас, вроде, мышь завелась, — говорит мама. — Может, это галлюцинация?! Дом у нас обычный, панельный, третий этаж. И откуда здесь мышам взяться?
— Если галлюцинация, то групповая, — сказал папа, — я тоже видел.
Передвинули всю стенку, секцию за секцией. Смотрели — где та мышь выскочит. Всякий раз линейкой снизу проводили, в щель заглядывали. Вот уже последняя секция осталась. Заглянули — нет мыши.
Ну, померещилось!.. Да, не тут-то было. По ночам, под тяжелой низкой двуспальной кроватью, за набитыми поролоном креслами и диванами всё чаще стали раздаваться поскрёбывание и тихий, едва слышный топот маленьких когтистых лапок. То ли с землёй, принесенной с улицы для посадки цветов, кладку занесли, то ли через вентиляцию проникли — неизвестно, а только в доме действительно завелись мыши, но всё как-то не верилось.
— Ничего, — говорит мама, — у нас кот в доме — он быстро всех мышей переловит, подождём немного!
Прошло несколько дней. Мышам стало скучно и голодно прятаться, хотелось пить, и они принялись постепенно осмелевать и осваиваться на новом месте.
После завтрака папа домывал посуду, мама засобиралась на работу, а кот Яшка вальяжно развалился у дверей кухни и облизывался.
И тут из небольшого выпиленного отверстия между облицовочной доской кухни и батареей показалась мышка и бысто-быстро перебежала в угол.
— Мышь, мышь! — закричал я.
Папа быстро закрыл кухонную дверь и схватил тапок. Мышь попробовала было заползти обратно, но спасительное отверстие находилось высоко, и пришлось ей искать спасения в другом месте. Один кот сохранял завидное спокойствие, не выказывая ни малейшей заинтересованности в происходящем.
И тут случилось самое невероятное. Я бы, во всяком случае, не поверил, если бы сам не увидел: зажатая в углу мышь, которой, вроде бы, некуда было деваться, побежала прямо на Яшку, заскочила ему на спину, оттуда — на пол, протиснулась под дверью кухни, где, казалось, щели не было вовсе, дальше — в коридор, и спряталась под гардеробную стенку, только её и видели.
— Сговорились пушистые морды! — в сердцах выговаривала кота мама. — Ну, скажи: какая от тебя в жизни польза выходит?! Ты бы хвать мышку и съел — как вкусно! А ты нос воротишь! И зачем только мы тебя кормим?!
— Ты — позор всего кошачьего рода! — продолжил её мысль папа. — Такой шанс представился: раз в жизни появилась возможность доказать, что ты настоящий хищник. И не смог!..
Папа наконец купил мышеловку. По ночам сам ходил и проверял — не попались ли грызуны. Грызуны попадались. Прошло ещё три дня, и мышей у нас в доме больше не осталось.
Кот по-прежнему лежал в прихожей, на мягкой диванной подстилке, умывался, как бы всем своим видом показывая: и стоило так кричать, нервничать! Видите, сами — и без меня всё прекрасно уладилось.
Такой, вот, он, домашний любимец!
КАК МЫ ПИСАЛИ СТИХИ
— Так, ребята, — начал Витя, — у Димы день рождения уже завтра. С подарком — определились. Осталось написать поздравление. Предлагаю в стихах.
— Я тут кое-что нашёл в интернете, — предложил Слава, — вот, послушайте!..
— Ну, нет, — поморщился Витя, — из интернета не годится. Нужно что-нибудь собственное, самобытное, то, за что мы именно его больше всего ценим. Надо, чтобы Димка сразу понял, что для него старались.
— Лично я Диму всегда ценила за то, что он никогда не задевал девочек. — сказала Маша.
— А ещё он вратарь классный. — добавил Слава.
— А ещё у нас тут есть Димкин сосед по парте. — съязвил Витя. — По-моему, он лучше, чем мы все написать может.
— Ты у нас поэт — ты и пиши. — проворчал Миша. — Я тебе вполне доверяю.
— Доверяешь, говоришь — это правильно. — сказал Витя, и принялся что-то записывать. — Вот, пожалуйста! и прочитал:
В классе все тобой довольны
За то, что девочек не бьёшь,
В воротах смотришься прикольно,
А Мишке списывать даёшь.
— Что, я? — возмутился Миша. — Врёшь ты всё, Витька! Он сам с меня математику всё время списывает, а я только на русском пару разочков.
— А мне нравится, — захихикала Маша, — так самокритично.
— Главное, самобытно. — заключил Витя. — Надо бы ещё какие-нибудь подробности добавить. Может у него увлечения какие-то есть — кактусы, например, разводит или наклейки собирает?
— Ой, ребята, — вспомнила Маша, — а я помню, как Дима рассказывал, что у них в деревне куры водятся. А ещё лес от дома совсем рядом.
— Хорошо, сгодится. — похвалил её Витя.
— А кто он по гороскопу? — спросил Слава, и включил свой мобильник. — Так, конец апреля. Выходит, телец.
— Отметим. Теперь давайте попробуем представить это поэтически. — предложил Витя, и все принялись писать.
Первым, конечно, закончил Витя, и не без самодовольства прочитал следующее:
Квохчут куры беспокойно
На ступеньках у крыльца;
В тёмном лесе волки воют
На созвездие Тельца.
— Чепуха какая-то! Причём тут волки? — удивился Миша.
— Как это причём. — встрепенулся Витя. — Раз есть лес, значит должны быть и волки. Лес без волков — это не лес, а какой-то парк, получается.
— По отдельности у тебя, может, и получается, а вместе — всё равно, чепуха. — не уступал Миша.
— Это ты так рассуждаешь, потому что в тебе художественное чутьё не развито. — заметил Витя. — Если хочешь знать, все современные поэты пишут так, что поначалу совершенно не понятно бывает. Понимание только потом приходит, и не ко всем. Поэтому художественный вкус с самого детства развивать надо. А то есть такие бедные люди, вроде тебя, какие до конца жизни в себе художественного чутья не развили, но таким уже ничего не поможет.
— Это тебе ничего не поможет. — обиделся Миша. — Я с мамой в детстве столько книг перечитал: и Чуковского, и Маршака, и Агнии Барто, и Сергея Михалкова — всё мне почему-то понятно оказалось. Один ты у нас какой-то очень уж самобытный.
— Ну и пожалуйста, сочиняйте сами. Посмотрим, что у вас без меня получится!
Витя собрал свой рюкзак и демонстративно вышел.
Прошёл ещё час, и поздравление было готово. Все подписались, а в середине красовалось следующее:
Такой и будь для нас всегда!
Тобой любимый, 5 а!
С поэтическим приветом!
Коллектив авторов
7 школы 5 а класса.
ОДНИ ДОМА
Бабушка болела. Вчера, ближе к ночи мать вызвала скорую, и бабушку увезли в больницу. Завтра, после работы, мать собиралась её навестить, а мне в первый раз в жизни предстояло остаться дома одному.
Мобильного телефона у меня не было, интернета тоже, готовить я не умел, зато никто не запрещал гулять и ходить в гости. Надо сказать, что в квартире рядом жил мой лучший друг, Серёжка, к которому я заходил иногда и по нескольку раз в день, не переодеваясь, прямо в тапочках — очень удобно. Родители у него работали, бабушки у него не было, и ему, в отличие от меня, частенько приходилось оставаться одному и готовить себе поесть, и уж он-то, конечно, никогда бы не допустил, чтобы его закадычный друг объедался пережаренной яичницей со скорлупой.
Сережка как раз поставил суп, и ещё он на сковородке рядом что-то сушил такое, от чего вся кухня пропахла йодом и нашатырным спиртом.
— Чем это у тебя таким пахнет? — спросил я.
— Йод достал, сухой — вещь.
— Повезло... А зачем он тебе?
— Бомбочку делаю. Соединил со старым составом, ну тем, с марганцовкой и магнием. Во дворе заложим, рванёт без всяких зажигалок — мама не горюй! — пацаньё с третьих дворов прискочит.
— Да ну! А если раньше на кухне шарахнет?
— Не шарахнет. Пока состав сырой, его можно хоть руками брать, только они потом пожелтеют. Зато, как состав высохнет — ветерок подует, и бабах! А суп ещё минут двадцать варится будет. Пойдём пока во двор — в волейбол сыграем!
Пошли во двор, наигрались. Вернулись минут через двадцать. Подошли к двери, а Серёжка всё по карманам себя похлопывает.
— Потерял что? — спрашиваю.
— Ключи не видал?
— Мои у меня.
— Да, не свои, а мои?
— Не видал.
— Ключей нигде нет...
Пошли искать. Искали минут сорок. Осмотрели всю площадку — ключей не было.
— Надо позвать кого-нибудь! — может, помогут с дверью.
— Тогда увидят, что мы на кухне делали.
— Если не позвать, тогда ещё не то увидят.
Но позвать не успели. Ещё на подходе к квартире, там, внутри что-то рвануло — как только стёкла выдержали. К нашему удивлению, дверь, своей мордой, нам открыл кот — оказалось, что дверь мы закрыть забыли, а ключи оставили дома.
К счастью для нас, почти все жильцы подъезда ещё не вернулись с работы, и где, что взорвалось, никто толком не понял. Огонь на плите загасило, супа больше не было, зато всё содержимое кастрюльки оказалось на окне, шкафчиках и, даже, на потолке. Бахрома из лапши мирно покачивалась на абажуре, а пол и стены покрылись какой-то зеленоватой пылью, да ещё запах был “тот ещё”.
Сразу скажу, что пообедать нам в тот день так и не удалось, но занятий хватило до вечера: отловили кота — он потом ещё долго шарахался, если на кухне что-то гремело, проветрили помещение, хотя кой-какой запах, по-моему, ещё оставался, отмыли стены, люстру и пол, долго санитой оттирали плиту, кастрюли и шкафчики. Едва закончили — вернулась мама Сергея.
— Чем это у нас пахнет? — заметила она сразу с порога.
— Это я коленку йодом обрабатывал — ерунда! — соврал я.
— Ничего больше не натворили? — Странно! Вот, только зачем опять моего Кузю мучили?! Ах, ты бедненький! — проворчала она, доставая из стиральной машины, прячущееся животное. — Я же не прихожу к вам домой вашего кота мучить! Вот придёт твоя мать — я ей всё расскажу!
ПОКАТАЛИСЬ
Моё любимое Второе Ждановское озеро — самое красивое из всех, что я знаю. Помню, как сейчас, когда впервые увидел его: мы шли с папой по просёлочной дороге всё время в гору, обошли лес, а за ним, в глубокой чаше, со всех сторон окружённой корабельными соснами, прибрежным ивняком и берёзами, открылась голубая гладь, сияющая в полуденных лучах жаркого июльского солнца.
Отдыхающих было много. Некоторые из них, по крутому, углублённому специально для машин спуску, на своём транспорте подъезжали прямо к воде, кто-то приезжал на велосипедах, или как мы доходили пешком…
Но это летом, а в тот день, когда я с папой и моим младшим братом, Сашей, в какой уже раз, приехали к нему с ватрушками, стояли морозы. Озеро было сплошь покрыто толстым слоем льда, а крутой спуск к берегу превратился в широкую горку, с которой слышался весёлый смех несущихся по склону детей и, даже, некоторых взрослых.
Сашина ватрушка оказалась сдутой, а компрессор, как назло, сломался, но, как это часто бывает, нам помогла взаимовыручка — один из автолюбителей быстро подкачал камеру, и мы с братом побежали к тому месту, с которого летом к воде спускались машины.
Это был один из тех многих, не оборудованных склонов, на каких в снежные русские зимы любили забавляться ещё наши прабабушки и прадедушки, да и теперь таких желающих не становится меньше. Льда на нём не было, но накатанный снег позволял развивать приличную скорость, а отвалы по краям препятствовали ватрушкам выскакивать за пределы снежного желоба.
Спуск вёл прямо к озеру, и ватрушки, попадая на лёд, улетали ещё метров на пятьдесят от берега.
Папа встал внизу, за подножием склона, посчитав, что там, у самой кромки льда, могла быть опасность от столкновения с прибрежными кочками и, врытыми в землю, столбиками с надписью: “Купание запрещено”, на которую летом никто, естественно, и не думал обращать внимание.
Проезжая мимо одной из таких кочек, я как-то неудачно махнул рукой и подвернул большой палец. Пронзила резкая боль, но тогда, на морозе, я ещё не обратил на неё внимания, зато увидел, как, столкнувшись на вершине с санками, поменяла направление ватрушка Саши. Теперь она неслась не строго вниз, а под большим углом, на один из вколоченных деревянных столбиков, поддерживающих перила, ведущей к воде, лестницы.
Ватрушка слёту подпрыгнула на отвале и врезалась в столбик. Камера, смягчившая удар, лопнула, и Сашу выбросило боком на ограждение, раскрутило в воздухе и ударило спиной об обкатанный снежный склон...
Когда мы подбежали, Сашу со всех сторон обступали люди. Брат был без сознания. Кто-то уже звонил в скорую… Саша пришёл в себя. Мы положили его на мою ватрушку и повезли наверх.
Врачи приехали быстро, и мы отправились в больницу, где брата прямо на тележке повезли делать рентген…
Врач подробно расспрашивал папу о случившимся и что-то записывал.
— Боком ударился. Локоть мог пострадать и, возможно, рёбра.
Мимо проходила медсестра.
— Детепешка? — поинтересовалась она.
— Ватрушка.
— А, самоубийцы! — Медсестра пожала плечами и пошла дальше...
Дедушка на своей машине привёз маму, и они с папой ещё долго обсуждали случившееся. У Саши, действительно, оказались повреждёнными локоть и шесть рёбер, но лёгкие не пострадали и голова, к счастью, тоже. Ему наложили лангетку и положили в стационар. Дедушка остался с ним, а мы поехали домой.
К вечеру у меня распух палец, и когда на следующий день мы отправились заменить дедушку, рентген пришлось делать уже мне. На пальце обнаружилась трещина и мне сказали, что придётся пару недель походить в гипсе.
Каникулы ещё продолжались и было особенно досадно сидеть дома, когда другие дети путешествовали, катались на санках, коньках, играли в хоккей и лепили снеговиков.
— Посмотри, что ты с нами сделал! — сказал я папе, когда он в какой уже раз осматривал мою руку. Папе, видно, и без меня было тошно. Вечером я слышал, как мама, желая поддержать, хвалила его за то, как бережно и внимательно относится он к своим пострадавшим детям. Но папа не желал слушать никаких утешений.
— О чём ты говоришь?! Я на себя и в зеркало смотреть не могу. Видела бы ты его на том склоне! Ещё повезло!.. Ну, покатались!..
Папа, как видно, действительно сильно переживал, а таких травм в моём детстве больше не было, как не было и ватрушек, но об этом я, как раз, совсем не жалею.
ПРОТИВ РИПА
Коляска со спящей маленькой девочкой катила по дощатому настилу между, рассаженных вдоль всей дороги, голубых елей и кустов можжевельника. Впереди, за, тянувшимися сплошной цепью, открытыми летними ресторанчиками и магазинами, за, навеянными ветрами, холмами золотисто-рыжего песка, проглядывало море. Сегодня, покрытое рябью и седовато-жёлтое, оно не казалось таким притягательным и успокаивающим, как в другие дни. Ещё накануне объявили штормовое предупреждение. К утру ветер заметно усилился и стало окончательно ясно, что и в этот день, и в следующие никакого купания не будет.
Ветер сдувал белые барашки с гребней огромных двухметровых валов. Грозные, могучие волны, как на картинах маринистов, вороша песок и пугая отдыхающих, монотонно и неумолимо обрушивались на пологий пляж. Стремительные потоки воды на десятки метров заливали берег, оставляя за собой кучи гниющих водорослей, ракушек, перепачканных песком медуз, клочья жёлтой пены и, потеряв свою силу, устремлялись обратно в море.
Редкие суда держались подальше от мелководья, а, бесполезные в такую погоду, лодки и катамараны сушились на берегу, привязанные цепями к глубоко врытым металлическим опорам тентов.
Вдоль берега ходили работники пляжа и через громкоговорители каждые десять минут убеждали не входить в воду тех немногих любителей острых ощущений, какие всё же отваживались это делать…
Было уже за полдень, когда трое местных ребят, истомлённых жарким краснодарским солнцем, отправились понырять с пирса, шутя и подталкивая друг друга. Они уже успели вдоволь наплаваться и повернуть назад, как вдруг двое из них осознали, что третьего, самого младшего из них, нигде не было…
— Смотри, вроде зовёт кто-то! — мать девочки показала вдаль на машущего в воде купальщика. — Тонет, может? А, вон там, подальше, смотри! ещё один.
Отец девочки, передал жене коляску и побежал к пирсу, где вдоль берега уже начинали собираться немногочисленные отдыхающие.
Между тем, третий мальчик, хотя и был отличным пловцом, выбивался из сил, выгребая против отбойного течения, но ни те, немногие, кто находились в воде, ни те отдыхающие, какие гуляли по пляжу, не могли увидеть его перемешенных с солёной водой слёз, как не могли услышать его крики, заглушённые рокотом волн и резким свистом штормового ветра.
Там, далеко от берега, ветер как будто не дул, а завывал, гоняя волны, на каких безвольно качались дохлые морские обитатели, проплывали, принесённые невесть откуда куски дерева, бутылки и разного рода мусор. “Ничтожнейший человечек! — хохотал ветер. — Ты смеешь сопротивляться мне?! Скоро ты убедишься в бессмысленности своих усилий”. И мальчишку действительно бросало, как щепку, а солёная вода, казалось, не поддерживала его на плаву, а давила на плечи, окуная в гребни, отнимая последние силы.
Берег всё удалялся. “Мы будем играть с тобой. — пели, ласкаясь, волны. — С нами тебе никогда не будет скучно…”
Люди на берегу ещё виднелись. Те две женщины, кажется его сестра и мать. С ними брат-погодок, дядя, в пять лет научивший их плавать, дедушка, почему-то их тренер в детском спортивном лагере. Он единственный из них всех не всматривался в даль и не махал руками, а что-то кричал, сложив руки рупором, но, что именно понять было сложно. Помни о чём-то! О чём? — О родителях, о школе, об утренних упражнениях. Как это могло бы помочь ему сейчас, унесённому так далеко от берега?!
Мальчик неважно учился и плохо слушал учителей. Даже странно, что при этом он ещё умудрился научится читать, писать и, даже, успел перевестись в седьмой класс. Наверное, что-то всё-таки остаётся в памяти даже у самых убеждённых разгильдяев и лодырей!
Не слушал он и своего тренера в спортлагере, когда тот, выстроив как-то их отряд на берегу моря, долго и нудно втолковывал им об опасности обратного течения, что дно только кажется ровным, а вода не сплошным фронтом отходит, а там, где ей проще. И ближние потоки устремляются туда же. “Помните о рипе! Будете выгребать против — быстро выдохнетесь!..”
“Скорей бы он закончил! — Думал тогда мальчик. — Скорей бы отпустил их! Разбежаться бы раньше всех вместе с толпой ребят, окунутся после жары в прохладную воду. Ничего, что у берега неинтересно!..”
“Да, и за буйки не заплывайте!” — Закончил свои напутствия тренер, отпуская их в воду. Теперь бы ему к тем буйкам!..
“Помни о рипе!..” — Звучало где-то глубоко в сознании. И мальчик начал инстинктивно выгребать в сторону, отплыл метров на пятьдесят вправо и повернул к берегу, стараясь держаться подальше от поперечных протоков между волнами, по каким, казалось, проплыть было намного легче.
“Помни о рипе!..” Берег застыл и как будто начал приближаться. Оставались позади более лёгкие, чем он, плавающие на воде предметы. Пение в ушах смолкло, а люди на берегу исчезли, вернее, люди-то были, но не те, каких он будто видел раньше.
Берег всё приближался.
— Давай помогу! Иди сюда!
Это опять коварные волны. Они хотят забрать его, утянуть в пучину. Мальчик нервно дёрнулся всем телом, чувствуя на плечах горячее прикосновение, но руки не отпускали, а ещё плотней обхватывали его грудь и разворачивали на спину.
— Да, не брыкайся ты!
Нет, это были не волны.
— Дяденька, Вы спасатель?
— Для тебя — да, а, вообще-то, я приезжий. Ты не дёргайся, побереги силы!.. С сыновьями здесь отдыхаем. Они в санатории, по путёвке, а я с ними неподалёку поселился, с женой и дочерью... Молодец, что отплыл от рипа!
— Расскажите мне о течении!
— RIP — аббревиатура такая английская: rest in peace — покойся с миром! Обратное течение, по-нашему. Его ещё отбойным называют. Восемь из десяти смертных случаев на море по его вине. Только это не про нас. Мы с тобой калачи тёртые.
— А мы не утонем?
— До берега метров двести — дотянем! Да ты, наверное, и сам бы справился. Ты, небось, и на большие расстояния плавал.
— Проток близко.
— Да, правее возьмём. Ты не паникуй, главное! Дно тут пологое — по нему ещё метров сто пройти придётся. Я его даже сейчас достать могу. Тут глубина метра два, не больше.
— Скажите, когда оно уже будет!
— Обязательно. А твой брат старший места себе не находит. И друг его. Себя винят. Маме твоей звонить собирались. Попадёт вам сегодня!.. Ты смеёшься или плачешь? Не пойму... Это ничего! Можешь плакать, если хочешь. Теперь можно. Дно-то, вон оно, достаю уже...
Толпа у пирса всё собиралась, неслись предупреждения из рупора, а далеко в стороне, по заливаемому водой пляжу, к ней навстречу брели двое пловцов, измотанных и счастливых.
