МяуДом или кото-банда и ей подвиги

Это случилось вечером.
Холодным, мокрым, бездомным. Таким, про который обычно говорят:
«В такую погоду кот прячет свой хвост в шкаф.»
Сырой туман полз к толстым стенам Мяу Дома, старательно цеплялся за подоконники и сантиметр за сантиметром изучал швы кирпичной кладки, будто искал дорогу вовнутрь. Ветер с азартом гонял, как стаю бездомных мышей, по улице охапки листьев, то завывая в подворотнях, то старательно скрипя трудами водостоков. А порой он настойчиво скребся в дверь, словно хотел убедиться: все ли уже дома, и не собирается ли кто-нибудь выйти «на пару слов».

— Страшно, — поёжилась Иголка, прячась под плед.
— Страшно, это когда… — вдруг заговорил Карман и опустил голос до шёпота, — …под раковиной в кухне лежит старая тряпка. Днём — она просто тряпка. Серая, мокрая тряпка. Никого не трогает.
— Фу, вонючая, — зевнула Пышка.
— А ночью, — Карман сделал паузу, чтобы все посмотрели на него, — она осторожно выползает из-под раковины. Медленно. Шлёп… шлёп… шлёп. Оставляя мокрый след. И ползёт к котам.

Пельмешек приоткрыл, заинтересовавшись сказанным, один глаз, а Жужа перестала приглаживать плед.
— И зачем она ползёт к котам? — недоверчиво спросил Хвастун сверху.
— Лапы вытирать, — мрачно ответил Карман. — Даже если они сухие. Даже если ты спишь.
Просыпаешься — а твои лапы… уже не пахнут тобой.

Сосиска фыркнул, но незаметно поджал лапы под себя.
— Брехня, — сказал он. — Запах кота ни за что не украдёшь.
— Мо-ожно, — протянул Карман, чуть наклонясь вперёд, — если тряпка вытрет их три ночи подряд, тогда твой запах исчезнет. И Мяу Дом перестанет узнавать тебя по следу. А без следа… ты кто?
Вроде бы, ты остался таким же как раньше, но для МяуДома — ты стал чужим. Подходишь к двери, а она не открывается, как бы сильно ты не мяукал и не тёрся о дверной косяк.
Тишина в комнате стала пурпурно-тяжёлой, как предгрозовое небо.
— Ерунда, — сказала Жужа, но аккуратно подогнула хвост под себя, чтобы, на всякий случай, тряпке было труднее дотянуться до её лап.

Сосиска вывернулся из шторы, встряхнул ушами и хитро прищурился:
— А я знаю, что страшнее этой тряпки.
Он обвёл всех взглядом и понизил голос:
— У нас между шкафом и стеной в кладовке есть щель. Такая узкая, что в неё может протиснуться только хвост.
— Ну и что? — спросил Хвастун, даже не приподняв морду с подушки.
— А то, что однажды я там увидел… Хвост! Не мой. И не похожий на чей-то из ваших хвостов, — Сосиска говорил медленно, будто пробуя каждое слово на вкус. — Серый. С кончиком, как кисточка. Он просто лежал… а потом… медленно втянулся вглубь щели.
Пышка чуть подалась вперёд, сузив от услышанного ужаса щёлки глаз:
— И?
Сосиска для большей убедительности прижал усы и почти прошептал:
— А потом из щели тихо-тихо позвали: «Ки-ис, ки-ис…»
Иголка передёрнула плечами и спряталась с головой под плед.
— Бррр…
Пельмешек приоткрыл второй глаз:
— А ты туда заглядывал?
— Я? — Сосиска фыркнул. — Ещё чего! Кто заглядывает в такие щели, тот потом туда и уходит.

На секунду все притихли, прислушиваясь, как ветер за окном пытается вырвать старое дерево во дворе.

Пышка сидела вытянувшись в струнку, старательно прикрыв для безопасности лапы хвостом, и вдруг тихо сказала:
— А вы знаете… иногда миска на кухне смотрит на нас.
— Это ты о чём? — Сосиска приподнял ухо.
— Ну вот… пошла я как-то ночью попить, — Пышка обвела всех взглядом, полным воспоминаний, которые хочется поскорее забыть. — Наклонилась. Пью… и вижу в воде мои глаза. Я моргнула — они тоже моргнули. Всё как обычно.
Хвастун мяукнул сверху:
— И где страшно?
— Я отошла, — она замолчала и в комнате стало слышно, как дождь бьёт наотмашь по крышам, — а глаза… остались. Смотрят на меня снизу. Не мои. И цвет у них — жёлтый, а у моих — зелёный.

Иголка втянула голову в плечи.
— Хотела отвернуться, — Пышка понизила голос. — А они вдруг: «хлоп, хлоп»... и уставились на меня
— Ну всё…, — Сосиска поджал под себя лапы, — теперь ночью пью только из-под крана.

Хвастун зевнул, потянулся и произнёс, глядя куда-то в сторону окна:
— Ладно, слушайте. У меня тоже есть история. Про батарею.
Жужа сразу насторожилась — её место было прямо у батареи:
— Надеюсь, не про мою?
— Ночью, — начал Хвастун, не обращая внимания на её вопрос, — я забрался на любимую батарею у окна. Хотел погреться… а она — ледяная. Не просто прохладная, а такая, что шерсть вмиг встала дыбом.
Пышка шевельнула ушами:
— Может, просто отключили тепло?
— Может… — Хвастун слегка прищурился, будто пытаясь вспомнить всё в мельчайших деталях. — Но тогда почему изнутри шёл этот звук?

Он замолчал на пару секунд, будто к чему-то прислушиваясь, а потом тихо протянул:
— Скрё-ёп…, скрё-ёп…

Иголка втянула лапы под плед.
— Я прислонил к батарее ухо, — продолжал Хвастун, — а оттуда… шёпотом мой голос: «Хва-асту-ун…, Хва-асту-ун…»
Сосиска замер, распутываясь из шторы:
— И что ты сделал?
— Слез, — Хвастун пожал плечами. — А батарея ещё долго меня потом звала.

Жужа незаметно отодвинулась на пару сантиметров от своей батареи.
Пельмешек медленно приподнялся с подушки, слегка встряхнул головой и заговорил так тихо, что стало слышно, как в чьём-то животе шевелится и урчит темнота.
— Проснулся я как-то ночью. Слышу — в соседней комнате кто-то ходит. Лапы. Мягкие. Крупные. Топ… топ… топ… С остановками, как будто бы кто-то прислушивается — все ли спят.
Сосиска перестал ковырять штору и замер, уставившись на дверь в кухню, а Иголка чуть высунула из-под пледа нос, чтобы ничего не пропустить.
— Думаю: может быть, это Жужа? Зову её, зову… Никто не отвечает.
А шаги… Идут, идут. Медленно. Осторожно. И всё ближе к двери.
Хвастун свесился сверху:
— И что?
— Я подошёл к двери, — Пельмешек говорил всё тише, — и шаги… тоже остановились. Стало так подозрительно тихо, и воздух… воздух сгустился как сливочная пенка.
Заглядываю. Никого. Пусто.
На секунду все замерли.
— Вижу: следы на полу. Свежие — ещё тёплые. Я потянулся носом к одному из них, а они, как мыши, разбежались в разные стороны.

Пышка втянула морду в плечи.
Жужа незаметно придвинулась назад к батарее, а Иголка опять спряталась с головой под свой плед.

На этот раз неугомонный ветер пронёсся в подворотне так, словно прямо мимо окна пробежала стая бродячих собак.

Воспользовавшись повисшей в комнате паузой, Пышка заговорила принятым в тот вечер шёпотом:
— В глубине нашего двора есть старая калитка. Днём она скрипит от ветра, а ночью… дышит.
Жужа нахмурилась:
— Калитки не дышат.
— Эта дышит, — Пышка прижала уши. — И дыхание у неё тяжёлое, свистящее… как у очень большой собаки. Если пройти мимо, усы сразу стынут, будто их тронуло что-то холодное и невидимое.
Сосиска перестал жевать штору:
— И?
— А если задержаться, — Пышка сделала паузу, — в щели между досками появляется огромный, мокрый нос. Он втягивает в себя твой запах… медленно, как будто бы пробует тебя на вкус.
А потом… уже никогда тебя не забудет…
Карман прищурился:
— И что, прям везде найдёт?
— Найдёт, — Пышка утвердительно кивнула головой. — Хоть спрячься под диван, хоть залезь на крышу. Он всё равно придёт за своим запахом.

Карман задумчиво почесал за ухом и спросил:
— А вы слышали про Мышиного короля?
Пышка фыркнула:
— Сказки это.
— Сказки… — Карман ухмыльнулся. — Только почему тогда у нас в подвале дыра в стене, которой раньше не было?

Он придвинулся ближе к батарее и понизил голос:
— Говорят, он огромный. Лапа — как моя голова, хвост — толще крысиных раз в десять.
А на голове — корона из кошачьих когтей.
Иголка вытянула шею из-под пледа:
— Чьих когтей?
— Тех, кто пытался его поймать, — ответил Карман. — Он выходит оттуда раз в год. И всегда заходит в дом, где пахнет котами. Если посмотрит на тебя — всё. Ты пропал. Ты уже навсегда в его свите.
Пельмешек недоверчиво прищурился:
— И что, прямо все мыши ему служат?
— И не только мыши, — Карман укоризненно взглянул на Пельмешка. — В подвале полно кошачьих следов, которые уходят в эту дыру. И ни один из них не возвращается обратно.

В комнате замолчали, будто чужая тишина заползла под диван и свила себе там гнездо.
Где-то в глубине дома едва слышно скрипнула доска — и замерла. Даже луна за окном уже казалась чужой и холодной, как глаз кото-циклопа, смотрящий прямо в комнату.

Пышка сидела у окна, высматривая что-то подозрительное во дворе, и вдруг сказала:
— Видите? Лунная дорога.
Сосиска отодвинул штору и выглянул в окно:
— Фу, напугала. Это же просто свет на мокром асфальте.
— Просто свет? Если бы… — Пышка тихо усмехнулась. — Говорят, если пойти по ней в полнолуние, то она приведёт не к забору, а гораздо дальше. За двор, за улицу… и пока ты по ней идёшь, всё тихо. Даже ветер не дышит.
Но это — не дорога. Это молоко, которое пролила Звёздная Корова.
Жужа скривилась:
— Опять сказки?
— Не такие уж и сказки. Это молоко течёт с Луны на Землю. Оно сладкое по запаху… но только для тех, кто встал на него лапами. А если ступишь — дорога сама поведёт тебя вверх. Мягко, но назад уже не отпустит.
Иголка осторожно подала голос:
— А куда поведёт?
— К той, кто его пролила, — Пышка опустила голос до едва слышного. — К Звёздной Корове. У неё глаза, как две луны, и копыта — ярче Солнца. Она будет бежать за тобой… пока не догонит.
Сосиска нахмурился:
— И что тогда?
Пышка слегка наклонила морду:
— Тогда она скажет тебе: «Пей моё молоко!» Ты пьёшь молоко… и становишься белым-белым, как свет. А утром тебя все ищут… и не находят.

По комнате прокатилась дрожь тишины. Даже ветер за окном на миг перестал шуршать.
— Страшно, да? — Пышка оглядела всех, но Хвастун только зевнул, лениво потянулся и фыркнул:
— Молоко… это детский сад. Хотите по-настоящему?
Он спрыгнул с комода, прошёлся по спинке дивана, будто обдумывая, стоит ли рассказывать дальше, и, уловив заинтересованные взгляды, усмехнулся:
— Ладно, слушайте. В тёмной-тёмной кладовке… стоит тёмная-тёмная коробка.
… в тёмной-тёмной коробке лежит тёмный-тёмный пакет.
… в тёмном-тёмном пакете — тёмная-тёмная баночка.
… а в тёмной-тёмной баночке… тёмная-тёмная… лапа.

— Кошачья? — выдохнула Иголка.
— Не-ет… — кот сделал длинную паузу, глядя прямо на Пышку, и вдруг резко выкрикнул: — МОЯ!
На слове «моя» за окном сверкнула молния, и тут же раздался такой оглушительный гром, что стёкла визгливо задрожали, будто под пальцами кого-то невидимого, а Пышка с воплем нырнула под диван. Вжик, распушив хвост, метнулся к кладовке и застыл, вперив взгляд в чёрный проём, словно ждал, что оттуда сейчас кто-то выйдет.
— Хвастун, ну ты и… — недовольно фыркнула Жужа, приглаживая торчащую от испуга шерсть.
— Эй, Пельмешек, ты что, спишь? — тихонько спросил Сосиска и легонько тронул лапой его подушку.
Пельмешек лежал, свернувшись клубком, и не пошевелился даже после недавнего вопля Пышки и грохота грома. В свете луны его шерсть казалась светлее обычного, почти белой.
— Ой, что это с ним… — прошептала Пышка.
— Может, отражение, — неуверенно сказала Жужа, но всё же прижала хвост ещё плотнее — так она всегда делала, чувствуя приближение опасности.
Пельмешек молчал. Лишь едва заметно подрагивал усами, словно переговаривался с кем-то во сне.
В комнате всё ещё витал тяжёлый след недавних историй — запах сырой тряпки, холодного железа батареи и чьих-то мягких «шлёп-шлёп» по кухонному полу.

Старая калитка во дворе вздрогнула и заскрипела, словно узнала чьи-то шаги.
И тут, сквозь этот скрип и дождь, прозвучало тощее:
— Мяу…
Тонкое. Почти неслышное.
Будто шорох.
Будто кто-то брошенный и одинокий тянулся к теплу. Все кото-бандиты мгновенно повернули морды к двери.

— Что это было? — подняла ухо Пышка.
— Это... ветер, наверное, — неуверенно предположил Сосиска. — Сквозняк мяукнул и ушёл.
— Ветер так не мяукает, — встревожилась Жужа, выпустила когти и поднялась на все четыре лапы.
Они замерли.

И тогда оно повторилось.
Чуть громче.
— Мяу...
Теперь это уже точно никому не послышалось.
— Прямо у нас под дверью, — прошептала Иголка. — Кто-то зовёт.
— Если это мышь — пусть уходит. Если кот — тем более, — прошипел Хвастун, спрыгнув со шкафа и выгнув спину дугой.
— В прошлый раз мы впустили одного "просто на минутку" — и теперь у нас живёт Сосиска, — вспомнил Карман.
— А вдруг кто-то просто заблудился? — несмело предположила Пышка.
— Если мы начнём открывать дверь на каждый звук — у нас будет не дом, а кото-вокзал, — фыркнула Жужа.

Но дверь уже открывали.
Он сидел на коврике под дверью.
Совсем крошечный.
Маленький и промокший.
Сжался в дрожащий комочек, а хвост — тонкий, как мокрая верёвочка. Настоящий шнурок.

С острых рыжих ушей на коврик падали капли дождя.
Одна. Другая. Третья.
Будто уши плакали.

Он не встал и не вошёл вовнутрь.
Просто сидел, прижав уши, и смотрел на кото-бандитов. И снова, острожное: «Мяу».
Тихо.
Почти без надежды.
— Я не голодный, — прошептал он. — Мне бы только чуть-чуть обсохнуть. И погреться…
Наступила тишина.
Такая, в которой было отчётливо слышно, как хлопают ресницы его огромных голубых глаз.

В МяуДоме даже подушки перестали дышать.
Пельмешек неторопливо встал со своего места, подошёл ближе к незваному гостю и заглянул ему прямо в глаза. Туда, в ту загадочную глубину, где обычно записаны строчки из книги Судьбы.

Котёнок не отвёл взгляд и не испугался, а сделал полшага навстречу — осторожно, будто по тонкому льду — и лизнул ему лапу.

— Пусть живёт, — вынес своё решение Пельмешек.

И тут началось «такое»!
— Что?! — возмутилась Иголка. — Мы же договорились — больше никаких новеньких!
— Это кто договорился? — фыркнул Сосиска. — Я такого не помню.
— А я помню, — вмешалась Жужа, грозно поднимая хвост «трубой». — И я знаю, чем это всегда заканчивается. Сначала — «пустите погреться», а потом подушки без перьев, треснутые миски и шторы в комках шерсти.

Хвастун выгнул спину, зашипел и обошёл, как дозорный, котёнка по кругу:
— И вообще, с чего мы решили, что он не лазутчик? Вдруг он засланный к нам из соседнего двора? Подсмотрит все наши тайники и разболтает всем наши секреты.
— Как вам не стыдно! Он же маленький. — Пышка сделала шаг вперёд, пытаясь защитить его. — И мокрый.
— Знаем мы таких маленьких, — хмыкнул Карман. — Их специально тренируют, чтобы они выглядели мокрыми и одинокими, а потом — бац! — и вся кладовка пустая. Обчистили!
— Маленький — это пока, — поддакнул Хвастун. — Потом вымахает в огромного лося и будет храпеть по ночам прямо под нашим ухом.
— Вы чего, посмотрите, как он замёрз! — возмутилась Пышка. — У него хвост дрожит как верёвочка!
— Вот пусть этой верёвочкой и катит к себе домой, — отрезала Жужа. — А то заведём ещё одного — и придётся делить наш плед и на него тоже.
— Да, у нас и так места мало, — подтвердил Карман. — Кто будет спать у батареи, если нас станет на одного кота больше?
— Ну уж, точно не ты, — хмыкнула Пышка. — Ты и так туда уже не помещаешься.
— Это не аргумент, — буркнул Карман. — И вообще, он нам даже своего имени не назвал. Бродяга!

Пельмешек не стал спорить.
Он просто сел рядом с котёнком.
И по-отечески посмотрел на всех своих «бандитов» — так, как смотрит тот, кто уже привык, что в этой компании всегда найдётся кто-то, кто засунет свой хвост в розетку.
— Если, кто против — говорите прямо. У нас каждый имеет право высказать своё кото-мнение. Но помните: сказанное слово уже не забрать назад.

В прихожей повисла пауза — тяжёлая, как мокрый плед, и тихая, как шаги по ковру в три часа ночи.
Всё стихло — даже батарея деликатно перестала щёлкать.
Казалось, что воздух вдруг стал густым-густым, как наваристый бульон. Никто из кото-банды не решался ни вздохнуть, ни пошевелиться.
Хвастун выпучил глаза и, на всякий случай, чтобы случайно не выдавать своё присутствие, даже не дёргал усами.
Жужа аккуратно поджала под себя хвост и демонстративно отвернула морду в сторону, показывая тем самым своё полное безразличие к происходящему: «Меня всё это точно не касается».
Пельмешек выждал положенное в таких случаях время и закруглил:
— Никто не против? Вот и хорошо.
Он дал словам остыть, чтобы ни у кого не возникло сомнений в правильности его решения, а потом добавил, обращаясь к котёнку:
— Малыш, заходи! Под нашим пледом найдётся место ещё одному хвосту.

Котёнок осторожно переступил порог, будто боялся, что всё это просто волшебный сон, а на самом деле он сейчас проснётся на холодной трубе где-то в незнакомом подвале.
Он стоял посредине комнаты, чуть подрагивая от сквозняка и неуверенности.
И тогда случилось то, чего он точно не ожидал.
Хвастун — тот самый, с вершины шкафа, который кричал громче всех про огромного лося — пододвинул ему свою подушку:
— Устраивайся! Только не пускай на неё слюни.
Жужа фыркала, но уже ставила перед ним миску с тёплым молоком.
— Ничего, если немного не по расписанию, сегодня можно, — бормотала она себе под нос.
Пельмешек, всё ещё сидя у двери, которую он уже запер на все засовы, мягко заметил:
— Друзья, как он мог нам представиться, если у него ещё нет имени? Завтра мы все вместе ему его придумаем.

Котёнок опустил мордочку в миску, сделал несколько глотков — и сразу захлопнул глаза, прижавшись к подушке.
Так делают только те, кто наконец-то оказался дома.

А ветер за окном стих, как будто ему тоже стало спокойно.

И наступила ночь. Тёмная и сырая.