Колыбельные Севера

Эллина Савченко

Сказка о волшебном гребне


В тот день, когда Тыымпы закрыла глаза, духи знали, что уходит великая женщина, хранительница родовых знаний. Последнее, что она сделала перед тем, как превратиться в белую куропатку — позвала внучку и протянула ей старый костяной гребень, украшенный резными узорами.
— Сайаана, внученька, возьми этот гребень. Он не простой — с его помощью можно слышать голос ветра, понимать язык зверей и птиц. Проведёшь по волосам трижды против солнца — увидишь то, что скрыто. Проведёшь им по воде — услышишь голоса предков, а проведёшь им по следу — он покажет, кто здесь прошёл. Но береги гребень — ибо есть те, кто жаждет его силы.
Сказала — и закрыла глаза навеки.
Женщины обмыли тело Тыымпы талой водой, смешанной с брусничными листьями, одели в белую шубу из оленьего меха, вывернутую наизнанку, в руки вложили деревянную ложку и маленький берестяной туесок с щепоткой родной земли. "Тыымпы, иди, не оглядывайся. Мы будем помнить тебя у огня", — говорили соседи и родственники.
40 дней не подавала голос Сайаана, смотрела в крошечные, затянутые льдистым пузырём окна, пропускавшие тусклый свет, и горевала. Она даже забывала наполнять деревянную чашку, стоявшую в углу, угощениями для домового духа. Не прикасалась и к гребню — зачем такой подарок, если бабушки больше нет? Он висел на медном гвозде над самым почётным местом, где ещё недавно спала Тыымпы, но когда лунный свет падал на гребень, узоры начинали оживать, манили к себе.
— Сайаана, — витало в воздухе, — не жди, что я живой переступлю порог юрты. Я теперь
в каждом дыхании утра, в треске очага, в узорах на твоём гребне...
На сорок первом рассвете Сайаана выбежала на улицу и ударила кулаком по заиндевевшему сэргэ:
— Не справедливо! — отчаянно крикнула она. — Раз этот гребень так много может, то пусть вернёт бабушку.
Тут на снегу проявились следы — мелкие, как от птичьих лап, ведущие в лес.
— Куропатка...
Сайаана побежала по следам и столкнулась с мальчиком-сиротой Айталом.
— Наконец-то ты вышла на свет, а то недолго в тень превратиться, — сказал он.
— Оставь меня! — грубо ответила Сайаана.
— Ты всегда такая упрямая?
— А ты всегда такой бесчувственный?
— Мёртвые не любят, когда по ним тоскуют и плачут, — бросил он. — Тыымпы не хотела бы, чтобы ты стала тенью.
— Тебе откуда знать? — девушка, занятая только своим горем, забыла, что Айтал — сирота.
— Разве ты не поняла, зачем бабушка оставила тебе гребень?
— Бабушка хотела, чтобы я заменила её в роду. Но я не готова, — Сайаана устыдилась.
— Она оставила тебе самый главный долг — жить. А мёртвых надо помнить в своих делах.
Сайаана ещё больше устыдилась своей человеческой слабости и стрелой помчалась обратно, сняла со стены костяной гребень, распустила косы и провела им по волосам. И только она это сделала, услышала голос из глинобитного очага:
— Возьми медный таз с водой, поставь перед собой и гляди в своё отражение, пока не окажешься по ту сторону.
Поступив так, Сайаана оказалась в перевёрнутом мире, где небо было под ногами, и по нему плыли облачные рыбы, реки текли вверх, к ледяному солнцу, зеркальные деревья шептали на забытом языке. Там, на берегу стеклянной реки, ждала Тыымпы — молодая, какой Сайаана никогда её не видела.
— Бабушка?..
— Берегись странного торговца в чёрной шубе, — заговорила та. — Большое богатство и скот будет он предлагать тебе за гребень, но не соглашайся, а надёжнее его спрячь.
— Зачем торговцу гребень? — испугалась Сайаана.
— Торговец этот — не человек, а дух-похититель Кыыл. С помощью гребня он хочет развязать великий узел времени, который удерживает равновесие между миром людей и миром духов. Если исчезнут границы между мирами, — тени умерших будут бродить среди живых и служить ему.
— Бабушка, мне страшно!
— Развей страх, как дым, внучка.
— Я оживлю тебя с помощью гребня, — не унималась та.
— Думаешь только о себе, — нахмурилась бабушка. —Ты задумала невозможное, а надо бы сосредоточиться на том, чтобы понять, кто ты.
— Забери меня с собой! — взмолилась Сайаана.
— Нет. Твой путь — там, — Тыымпы указала вверх, где висело перевёрнутое стойбище. — Ты нужна живым. Скоро, очень скоро на твои плечи ляжет большая ответственность.
— Как же я без тебя, бабушка?
— Я теперь часть этого мира, — улыбнулась она. — Но ты можешь брать мою силу, если не побоишься потерять себя прошлую и приобрести новую.

***
Скоро прошёл слух, что появился в деревне странный высокий торговец в чёрной шубе, ходит по дворам и скупает разные вещи. Пришёл он и к Сайаане, позвал молодую хозяйку и напрямую сказал:
— Знаю, что у тебя есть костяной гребень, красавица. Дам тебе за него много золота, лучших лошадей. Хоть сейчас готов на обмен.
— Что-то я мешков с золотом не вижу, и табуна нет, — схитрила Сайаана.
— О, это дело одной минуты, — обрадовался торговец, потирая руки. — Покажи мне эту заветную вещицу.
— А гребня нет, — нашлась Сайаана.
— Как нет?
— Несколько дней назад я обронила его в лесу.
— Позволь-ка, я трижды обойду вокруг твоего жилища? — усомнился торговец в словах девушки, но та сразу преградила ему дорогу.
— Нельзя. Дух моей бабушки ещё ходит здесь. Ей не понравится, что чужаки оставляют следы вокруг.
— Тогда покажи мне место, где ты обронила гребень, я постараюсь найти его, — настаивал торговец.
— Вспомнить мне надо, да и темнеет уже. Приходи-ка ты завтра к полудню, — постаралась Сайаана отвязать от себя непрошенного гостя.
Зашла девушка в юрту, затаилась. Стала думу думать, как ей Кыыла обхитрить. Взяла она гребень, провела по волосам и видит: запуталась в зубцах бабушкина седая прядь. Потянула её Сайаана, а она в колечко свернулась.
— Завтра, когда солнце наполовину выпьет день, приведи торговца к могильному арангасу, — раздался голос из очага. — Как будете на месте, повяжи эту прядь Кыылу на запястье. Тем временем увидишь рядом белую куропатку, которая даст тебе кость подобною игле. Воткни её в землю и не переживай, что земля мёрзлая — она дело своё знает. А теперь ложись спать.
К полудню следующего дня явился торговец и позвал Сайаану. Та спрятала гребень в косах под шапкой, прядь же крепко в руке сжала и вышла во двор.
— Вспомнила ли, где гребень обронила? — спросил Кыыл.
— Вспомнила, — храбрилась девушка.
— Веришь ли, что найдёшь?
— Если не верить, то зачем идти? — ответила Сайаана и повела торговца к назначенному месту.
Чем дальше они шли, тем большее сомневался Кыыл в правдивости её слов, и вот, когда до могильного арангаса оставались считанные шаги, торговец сорвал с Сайааны шапку и схватил за косы.
— Лгунья! Думала, я не догадаюсь, что ты морочишь мне голову? — оскалился он.
Разжала Сайаана ладонь и, не мешкая, повязала Кыылу на запястье седую прядь. Обвилась она вокруг тугими кольцами, пустила корни вниз и притянула злодея к земле. Вспомнила девушка про куропатку. Видит: сидит та на арангасе, в клюве кость держит — схватила её Сайаана и в землю воткнула, аккурат напротив Кыыла. Из-под снега семь лиственниц проклюнулись и на глазах стали крепкими, высокими — густо склонились они над торговцем и разом ушли под землю, утащив его с собой.
Вернулась Сайаана в юрту, а там, у очага, сидят полукругом семь женщин, одна другой старше, а среди них — Тыымпы: руку протянула и приглашает внучку к ним:
— Род важнее личного горя, и ты — не ребёнок, а начало новой цепи, и понесёшь наш голос через время, как дерево несёт соки от корней к ветвям...
— А зло, бабушка? Мы его победили? — спросила Сайаана.
Тыымпы обняла внучку и ничего не ответила. Она знала, что зло невозможно победить до конца, оно уходит лишь на время, но истинная победа в том, чтобы дать жизнь новому, сохраняя бессмертие рода.

Кустук

В далёкой долине Эркээни, где река Лена разлилась живым серебром, стоял балаган семьи Кустук. Кустук, чьё имя означает «утренняя звезда», была стройной, как лиственница, но сильной и смелой девушкой. Чёрные глаза её светились, как роса на тундровых ягелях. Ходила она бесшумно, словно рысь, а когда пела тойуки (ритуальные песни) своего рода, могла успокоить даже разгневанного духа.
В одно утро её жених, отважный охотник Тыгын, ушёл за добычей в лес и не вернулся к закату. Так, в ожидании прошло три дня и две ночи.
— Наверняка дух леса, великий Байанай, недоволен чем-то? — предположила мать Кустук.
—Тыгын — лучший охотник, и дело своё знает. Нет, здесть что-то не так, — девушка перебирала в руках кожаный мешочек с сушёной голубикой — подарок от жениха. — Подскажи мне, прошу, — шептала она.
В ту же, третью ночь, к Кустук во сне явился Хотой — дух-орёл — в виде старца.
— Твой отец однажды спас от хищников орлиное гнездо, — сказал он, — потому я помогу твоей беде. Тыгына унесла река к тёмному шаману Кудай Бахсы.
— Почему именно Тыгына? Зачем? — отчаялась красавица.
— Тёмный шаман крадёт сильных воинов и охотников, чтобы питаться их силой и приобретать молодость.
— Как же выручить Тыгына? — взмолилась девушка.
— Ты можешь спасти его, если пройдёшь испытания реки и дойдёшь до холодной горы, где живёт шаман. А там — сердце подскажет тебе. Ну что, смеешь ли плыть?
Кустук не раздумывала.
— Не бери с собой вёсла — река сама отведёт тебя, — добавил Хотой. — Но возьми ножницы, щепотку священной травы и кусок оленьей шкуры.
Проснувшись, девушка сразу принялась плести лодку из бересты, как делали её предки. Когда всё было готово, Кустук положила на дно ножницы, щепотку священной травы, кусок оленьей шкуры и отправилась в путь.
Лодка ытык безмятежно скользила по воде, словно лист, как вдруг из ниоткуда возникла быстрина — река забурлила, и над водой вспыхнули языки огня.
— Спой мне песню своей души, и я решу, что делать дальше, — потребовал дух подводного пламени.
Голос красавицы не дрогнул, она затянула песню, которую много раз слышала от матери, — древний напев о любви. Пламя утихло, превратившись в мерцающие огоньки.
— Ты чиста сердцем. Плыви.
Вода стала гладкой и лодка заскользила дальше. Через некоторое время возникла вторая быстрина — вода почернела и сомкнулась над лодкой. Огромная железная рыба с чешуёй острее ножа преградила девушке путь.
— Отдай свои косы, иначе я раздроблю лодку, — потребовала рыба.
С горечью взяла Кустук в руки ножницы, ведь волосы — связь с родом. Но что было делать, если это единственный откуп?
— Бери! — твёрдо ответила девушка, отрезая чёрные косы.
Рыба схватила их и исчезла.
Третья быстрина встретила Кустук полной тишиной и туманом. Девушка прислушалась и пригляделась — из марева появились абаасы — тени с пустыми глазницами.
— Тыгын забыл тебя! — шипели они. — Тыгын взял в жёны дочь реки!
Кустук чувствовала, как сомнения сжимают сердце, но вспомнила слова Тыгына: «Ты — моя единственная утренняя звезда».
— Врёте! Врёте! — закричала она и бросила в воду щепотку травы.
Тени растаяли и уступили дорогу.
Наконец-то лодка Кустук причалила к холодной горе Кудай Бахсы. Девушка ощутила, что начинает мёрзнуть, но выручила оленья шкура: обернувшись в неё, красавица вошла внутрь. Там, в пещере, покрытой льдом, абсолютно недвижимый лежал Тыгын — его силы вытягивал тёмный шаман.
— Скоро я стану молодым, — бормотал он.
— Отпусти его! — Кустук кинулась к жениху.
Старик засмеялся:
— Что ты сделаешь, глупая девочка? Твоих сил не хватит!
— У меня большая сила, чем твоя. Во мне есть любовь.
— Я тоже когда-то любил! — взревел шаман. — И что с того? Кроме боли, эта любовь мне ничего не дала.
— Нельзя красть чужую любовь. А ты украл её у нас с Тыгыном.
— Да ты посмотри на себя, — засмеялся старик, — где твои тугие косы? Кому ты нужна такая? Разве что… Оставайся-ка ты здесь, со мной.
Неожиданно в пещеру влетел Хотой, а за ним — другие орлы и орлицы. Все они обернулись молодыми парнями и девушками, обступили Кустук и её жениха кольцом и завели осуохай — хороводный танец.
Кудай Бахсы озлобился ещё больше:
— Вы ничего не понимаете! Никакая любовь не может растопить лёд в этой пещере! Я тоже любил! — повторил он. — И что с того?
Пока хоровод двигался по солнцу, жизнь пробуждалась в теле Тыгына. Кустук склонившись над ним, гладила его лицо. Вдруг лёд начал стремительно таять.
— Надо спешить! — Хотой вновь обернулся орлом и подставил Кустук с Тыгыном спину. — Садитесь.
— Это ещё не конец истории! — грозил шаман.
— Ты сам выбрал тьму! — крикнул напоследок Хотой.
Хозяин холодной горы бессильно посмотрел на него и рассыпался в прах…
Река несла лодку ытык обратно к родному очагу, который никогда не погаснет. Тыгын держал Кустук за руку:
— Мы с тобой, как два дерева, что растут из одного корня.
… Когда в долине Эркээни поднимается туман, старики говорят: «Это Кустук с Тыгыном плывут — напомнить, что любовь побеждает лёд».

Белый жеребёнок

Давным-давно, в краю, где солнце зимой лишь краем золотого блюдца касается земли, жили старик со старухой — Эрчим и Айталына. Были они люди добрые, работящие, но одна беда изводила им сердца: никогда не звенел детский смех в их жилище. Сколько ни молились старики духам, сколько ни вешали салама — ленточки с мольбами — на священное дерево, только никак не тяжелела Айталына.
Соседи шептались за спинами, смеялись: «Бездетный дом — пустая юрта». Особенно усердствовал сосед Байбал — завистливый, гневливый, с глазами, как у сытой росомахи. Он-то и кричал громче всех: «Айталына — гнездо без птенцов! Коней растите вместо детей, раз уж на то воля духов!».

В ту зимнюю ночь, когда старуха чистила золу в очаге, пришла к их жилищу белая кобылица — дух рожениц и матерей. Не земная — шерсть её переливалась, а копыта не оставляли следов на снегу. Айталына услышала фырканье и вышла во двор.
— Тойон-Дьылга? Неужели это ты? — прошептала она.
— Да, это я, — прозвучало в тишине. — Вижу вашу печаль… Вы всю жизнь просили дитя.
—Возможно ли теперь? — смутилась Айталына.
—Плоть ваша стара, а кровь — тиха, но я дам вам сына не из плоти... а из ветра и снега, — сказала кобылица.
Тогда из-за её спины выступил жеребёнок — такой же белый, с гривой, сотканной из лунных лучей. Он был мал, ноги его дрожали, но в глазах горел знающий огонь. Айталына подошла к нему, растерялась, но когда жеребёнок ткнулся мордой в её ладонь, сердце старухи дрогнуло. «Раз дух дал — надо брать», — решила она.
—Назовите его Юрюнг-Айыы — Белый Свет. Он будет расти не так, как другие кони, — продолжала Тойон-Дьылга. — Он поймёт вашу речь. Он будет грустить вашей грустью и радоваться вашей радостью. Но помните: пока он в шкуре зверя — мир не примет его. Люди будут смеяться, завидовать.
Кобылица наклонила голову и подтолкнула жеребёнка вперёд, а потом начала исчезать, как туман.
— Я буду смотреть, — донёсся её голос уже из пустоты. — Но не вмешаюсь. Его путь — его выбор.
Сперва старики не знали, как к этому отнестись, а соседи смеялись ещё пуще: «Вместо сына — жеребёнок!». Байбал катался со смеху:
— Эй, Эрчим, скоро и я к тебе в дети запрошусь!
Другие соседи, хоть и не злобствовали, но стороной обходили их дом — кто ж знает, какие духи тут кружат?
Но Юрюнг-Айыы был не прост. Он понимал человеческую речь, а когда Айталына тосковала, приносил ей в зубах пучки чаачыра — травы, что лечит грусть. Эрчим же научил его таскать брёвна для новых нарт — и жеребёнок трудился, не хуже человека.
Однажды, когда старик ушёл в тайгу, а Айталына готовила ужин, к ним ворвался Байбал — пьяный, злой.
— Где мой топор? Вы украли! — рычал он, хотя топор его ещё вчера валялся у его же порога.
Юрюнг-Айыы вдруг встал между ним и старухой и вздыбился. Байбал отшатнулся, но жеребёнок рванул вперёд и ударил копытом непрошенного гостя. Байбал, бледный от ужаса, прошептал:
— Твой конь… он не конь… Какой дух в нём живёт?
С той поры люди так и заговорили: «В том жеребёнке — дух». Байбал же затаил злобу.
Однажды, когда лето раскидало тепло по северной земле, и народ перекочевал на летнее стойбище, произошло печальное событие — Байбалов сын, маленький Тимир, не вернулся с рыбалки — ушёл к изгибу реки, где глухие омуты, а тропы путаются, как нити в руках у нерадивой мастерицы. Темнело. Байбал, с трудом смирив гордыню, пришёл в соседский летник с поклоном и спросил, не выручит ли в поисках Юрюнг-Айыы. Старики посмотрели на сына, а тот неожиданно кивнул в знак согласия.
Он рванул вперёд, не дожидаясь Эрчима и остальных с огнём. Ноги его выбивали ритм тревоги. Лес густел и густел. Тени сплетались в уродливые обманчивые маски. Юрюнг-Айыы остановился, прикрыл глаза, насторожив уши: не запах ли страха, не дрожь ли чужого испуга уловит он? Слабый, далёкий человеческий след… «А не запутали ли тебя духи, не увели ли песнями своими в противоположную сторону? » — доверился он своему чутью. Много ли, мало ли времени прошло, только видит жеребёнок — обрывок ткани на суку. А вот — сбитая трава.
—Помогите, — раздался слабый детский голос.
В стороне, под корнями вывороченной лиственницы, сидел Тимир.
— Не бойся, — услышал мальчик голос, и этот голос был тёплым, как дым над якутским камельком. — Я тебя домой отведу.
Тимир ухватился рукой за конскую гриву, чтобы не отстать, и вместе они вернулись в стойбище.
Их встретил Байбал и, упав на колени, ударил себя в грудь:
— Я был слеп! Я насмехался над даром духов! Прости, Юрюнг-Айыы!
Тот лишь кивнул в сторону стариков, мол «мои родители… они терпели насмешки годами. У них проси прощени».
И тогда Байбал подошёл к Эрчиму и Айталыне, поклонился им. Но что-то не искреннее было в его взгляде…
Старики завели жеребёнка в летник и заплакали от вида его сбитых ног. Но спокойно прильнул к Айталыне и потёрся о её руку.
— Сынок, — шептала старуха, — сейчас я перевяжу тебе раны.
Когда Юрюнг-Айыы спас Тимира, многие люди перестали смеяться. Но Байбал, озлобленный стыдом, пришёл к шаману:
— Если этот жеребёнок — дух, пусть докажет! Пусть пройдёт через Огонь!
— Юрюнг-Айыы должен войти в круг из горящих берёзовых ветвей. Если выживет — станет человеком. Если нет… — заключил шаман.
В назначенный день народ собрался в центре стойбища. Эрчим и Айталына умоляли отменить испытание, напоминали о спасённой жизни маленького Тимира, но Юрюнг-Айыы сам подошёл к костру — и шагнул в пламя.
Огонь завыл, обнял его, но… не сжёг. Лишь соскоблил с него конскую шкуру, как шелуху. Когда он вышел с другой стороны, это был уже красивый, высокий юноша с белыми, как снег, волосами, но с кожей, опалённой жаром. Все ахнули, а Байбал не знал, куда деться от стыда. Вскоре люди начали смеяться над ним самим, задевать его, а затем и вовсе прогнали из общины.
К новой семье быстро привыкли. Старики чаще пели песню о белой кобылице, что приносит счастье тем, кто не терят веры. Как-то ветер принёс в дом запах полыни и скорого снега. Юрюнг-Айыы вышел во двор — и увидел белую тень Тойон-Дьылги, она постояла неподвижно, но потом ударила копытом о благодарную землю и исчезла, а из того самого места, где остался её след, сотни звёзд поднялись в чёрное небо к новой жизни.