Лисенята Пумс и Пимс

Солнечный лучик нашёл щёлку в оранжевых занавесках и пробрался в дом, где спали лисенята. Осмотревшись, он прошёлся по лоскутному одеялу Пумса, но тот спал, свернувшись калачиком и накрывшись целиком. Пришлось перепрыгнуть на соседнюю кровать и найти левую пяточку Пимса, которая высовывалась из-под одеяла. Пяточка была лысенькая на мохнатой рыжей лапке. Лучик тихонько пощекотал её. Пимс подрыгал лапкой, сонно улыбнулся: «Тепло…»
И проснулся.
Так, с улыбкой, он сел на кровати, понюхал воздух треугольничком носа и принялся трясти брата:
– Вставай, Пумс! Вставай быстрее!
Одеяло зашевелилось, из-под него высунулся ещё один треугольничек:
– Чего?
– Быстрее-быстрее вставай!
Пумс зевнул, потянулся, раскинув лапки во все стороны и тоже сел.
– И что случилось?
– Нюхай! Чуешь?
Пумс старательно задвигал носом.
– Что-то чую. Но не понимаю…
– Летом пахнет! Лето совсем скоро! – Пимс аж зажмурился от предвкушения. – Земляника пойдёт. Сла-а-а-адкая, пахучая. На той полянке под соснами, помнишь?
– Ага-аа… – Второй лисенёнок зажмурился, копируя брата. – А потом малина, я малину ещё больше люблю. Её кусаешь, а по мордочке сок так и льётся. И по лапкам. И она как будто из крупинок состоит, и в каждой крупинке – сок!
Лисенята посидели, причмокивая. Потом вздрогнули, вспоминая ещё:
– И купаться можно!
– И с тарзанки прыгать прямо в тот водоворот!
– Ну, в водоворот – это если раскачаешься…
Они высунулись в окно, чтобы посмотреть, не идёт ли мама. В окне всё распускалось и росло. По ближайшей поляне рассыпались одуванчики, казалось, что они выскакивают из земли и бутончики лопаются прямо на глазах. Ближайшая к дому берёза покачивала нежными листочками и серёжками, пока ещё зелёными. Лисенята шумно вдохнули свежий травяной и одуванчиковый запах. Пахло налившимся маем.
– Лето скоро... – снова произнёс Пимс.
– Скоро, – кивнул Пумс. – Но вот как скоро?
– Как скоро? Я не знаю... Наверное, надо у мамы спросить, когда придёт.
Они напряженно оглядели тропинку, ожидая, что вот-вот из-за поворота покажется знакомый силуэт с корзинкой, но тропинка оставалась пустой.
Подождали.
– О! – ушки Пумса приподнялись. – У нас же есть календарь! Сейчас мы посмотрим: скоро-не скоро и сколько нам осталось!
Лисенята одновременно обернулись к стене. Календарь висел около печки: отрывной, уже наполовину похудевший и с чуть желтоватой бумагой. Малыши помнили, как папа принёс его в конце зимы, совсем толстенький, новый. Он странно пах и папа сказал, что это – запах краски. Каждый вечер перед сном мама давала сыновьям оторвать один листочек. Это означало, что день закончился.
Братья подошли к календарю. На сегодняшнем листке красовалась большая цифра «17».
– «Май», – прочитал Пумс буквы поменьше.
– Май – это тот месяц, что сейчас. Это весна. А когда лето?
– А лето – в июне. Так мама говорит.
– А когда июнь? Долго ждать? – Пимс нетерпеливо задвигал ушками.
– Так давай в календаре посмотрим! – деловито рассудил Пумс и начал аккуратно загибать листочки наверх, считая: «Раз, два, три...»
Сосчитав до пятнадцати, он провозгласил:
– Июнь!
Пимс посчитал на пальчиках. Получилось три ладошки.
– Долго...– вздохнул он. – А ты точно правильно посчитал?
Пумс принялся считать в обратную сторону. Когда снова дошёл до сегодняшнего числа, он обернулся к брату, чтобы сказать «пятнадцать», чуть-чуть дернул и тонкая бумага порвалась.
– Ой! – лисенёнок посмотрел на листок в своих руках.
Пимс растерянно перевёл глаза со странички в ладони на календарь. Потом вспыхнул радостью:
– Значит, до лета осталось на один день меньше! – и тут же подскочил к календарю и дернул следующий листок. – А теперь на два!
– Ой-ёй-ёй! Что же мама скажет?
– А может, она не заметит? Ну, какая разница, было семнадцать, стало... А сколько это?
– Девятнадцать. Это почти двадцать, – в счёте и чтении Пумс обгонял братишку.
– Какое непонятное число. Давай сделаем двадцать? – он схватил и снова дернул листочек, но не заметил, и тоже оторвал сразу два. Теперь на календаре красовалось число «двадцать один». Пумс прижал лапы к щекам:
– Теперь точно заметит. Циферка в начале поменялась.
Лисенята посидели вздыхая. Потом Пумс оживился:
– Придумал! Цифры большие, а месяца вон какие маленькие! Надо сделать так, чтобы цифра осталась прежней – семнадцать. А поменявшийся месяц издали не видно.
– Мама потом всё равно заметит, что мы натворили! – скептически прищурился Пимс.
– Ну и пусть. Но хотя бы не сегодня. Сегодня я ещё не привык быть виноватым. Я денёк похожу и привыкну, тогда будет легче признаваться.
Мама у лисенят была очень добрая, и именно поэтому Пумс особенно боялся её расстраивать.
Он принялись отрывать листочки, один за другим, приговаривая: «Двадцать один, двадцать два, двадцать три... тридцать....»
Листочки здорово шуршали и отрывались с таким вкусным хрустом, как будто кто-то грызёт сухарики.
– Стой! – закричал Пимс! – Лето когда?
Братишка полистал календарь.
– Через два листочка.
– Дай, лето я буду отрывать!
Убрав две страницы, Пумс отодвинулся.
Пимс принялся радостно дёргать бумагу, каждый раз жмурясь от удовольствия. Остатки на календаре получались большими и не такими аккуратными, как у брата, но звучало громче! На каждом оторванном трофее красовались не только буквы и цифры, но и какая-то картинка. Пумс принялся их разглядывать: веточка сосны, почки, цветы яблони, маленький кораблик в ручейке. Он очнулся, поднял глаза и как раз вовремя:
– Стой! Семнадцать!
Листочек с семнадцатым июня украшал кустик с земляникой.
Пимс облизнулся.
– Как красиво нарисовано! Так бы и съел!
– Да-а-а, была бы ещё картинка цветная… – закивал второй лисенёнок.
– Ой, а давай я сейчас раскрашу? Так скучно маму ждать!
– Как ты раскрасишь? Прямо в календаре, что ли? – округлил глаза Пумс. – Мама же сразу заметит!
– Ну… давай до семнадцатого августа оторвём? Какая теперь уже разница? Смотри, там целая корзинка с ягодами на следующей странице! Её мог бы ты раскрасить.
И не дожидаясь ответа, Пимс дёрнул листок. Пришлось отрывать до августа. А потом до сентября, октября... Лисята так увлеклись, что уже потерялись в числах, они все рвали и рвали, слушая вкусный хрустящий звук и разглядывая картинку за картинкой, облизываясь на ягоды, грибы, овощи, любуясь листьями, цветами и зверюшками. В календаре закончилось лето, появились изображения кленовых листьев, рябины, шишек и поздних фруктов. Дальше по страничкам запрыгали снежинки и заснеженные поля. Очнулись лисенята, только увидев наряженную ёлку и цифру тридцать один.
А вокруг лежало целое море белых календарных обрывков.
– Ой-ёй-ёй!
– Мамочки!
Они бросились к окну. Мама всё ещё не появилась на тропинке: видимо, ушла за вкусными весенними травками на самую дальнюю поляну. Братья обернулись, осмотрели календарный разгром. Запыхтели, собираясь расплакаться, но потом Пумс остановился и потер лоб.
– А если сложить листочки опять аккуратно… взять смолу...
– Намазать корешки… – закивал Пимс, тоже прекративший пыхтеть.
– Заметно будет, – критически вздохнул Пумс.
– Будет. Но, может, не сегодня. Или не сразу. Попробуем?
Долго сортировать не стали: сгребли всё в кучу, поставили стопочкой. Сбегали к ближайшей сосне, наскребли смолы. Пумс мазал, Пимс держал. Нашли самый первый листочек – семнадцатое мая, аккуратно водрузили на самый верх. Повесили календарь на место, отошли.
– Вроде, не очень заметно.
– И пахнет вкусно – сосной!
– Да и мы с тобой тоже вкусно пахнем сосной, – рассмеялся Пумс, – лапы-то в смоле!
Пришлось мыть лапы. А потом, чтобы уже точно ничего не натворить, сели на крылечко ждать маму и греться под майским солнышком. Она пришла довольно скоро, лисенята подбежали, обняли её и с самым виноватым видом зарылись в рыжий мех на боках поверх яркого фартука.
– Ой, ну, соскучились, вижу-вижу! – рассмеялась мама. – А пойдёмте, покажу, что я принесла.
На стол водрузили корзинку, полную пахучих травок, молодых, нежно-зелёных и листьев крапивы. Сначала лисенята обнюхивали эти травки, слушая мамины рассказы какая для чего, а потом помогали варить майские крапивные щи. День побежал быстро и весело, про испорченный календарь они вспомнили уже перед сном.
– Не заметила, – тихо шепнул Пимс в тёплое ушко брата. – А может, оторвать перед сном забыла.
– Ага. Но завтра всё расскажем! – строго сказал Пумс и широко зевнул.

На следующий день лисенята с утра, конечно, не вспомнили ни о чём. Они слопали завтрак, весело болтая с мамой, натянули панамки и помчались гулять. Открыли дверь с размаху, прыгнули с крыльца… и тут их лапы утонули в опавшей листве.
– Что это? – братья изумленно смотрели на лес вокруг.
Деревья вокруг стояли жёлтые, красные, местами даже коричневые. Стволов, не закрытых ничем, как будто стало больше. Земли не видно из-за разноцветных листьев, которые, шурша, перекатывал ветер. Грустное солнышко светило на посеревшем небе.
– Что это такое?! – Пимс присел и потрогал лапой листву. Настоящая. Мокрая.
– Это осень… Но почему осень? И куда делось лето?
Лисенята побежали в дом, загалдели:
– Мама, мама, что случилось, почему вдруг осень?
– Ты видела деревья, мама? Они жёлтые!
Мама, с хрустом нарезавшая кабачок подняла глаза и улыбнулась:
– Конечно, жёлтые! Сентябрь уже к концу идёт, какими же ещё им быть?
Братья опешили:
– Как сентябрь? Как к концу? А как же лето?
Мама посмотрела на них удивлённо:
– Так прошло уже лето! Шло, шло – и прошло. В речке мы накупались, нагулялись, урожай почти собрали, варенья наварили. И всё, закончилось, оно не бесконечное.
Пимс и Пумс растерянно переглянулись.
– Да как же так? Вчера же был май?
– Ох, как же я вас понимаю! – заулыбалась мама. – Кажется, лето всегда за один миг пролетает, и май – как будто был вчера.
Лисенята растерянно вышли обратно на крыльцо. Оглядев осеннюю полянку, Пимс спросил жалобно:
– Что же такое случилось? Может, мы спим и это такой сон? Но всё вокруг ощущается…
– И даже пахнет! – понюхал воздух Пумс.
Пахло, ещё как пахло! Сыростью, прелой листвой, далёким костром и чуть-чуть грибами.
– Может, это такой сон яркий? С запахами и ощущениями?
– Ага. Жизнь называется! – Пумс скептически пнул поганку. – Похоже, это мы умудрились всё лето проспать.
Пимс шмыгнул носом, чтобы не расплакаться:
– Давай сегодня жить как получится? А завтра, может, всё наладится.
Лисенята постарались выкинуть эту загадку из головы. Покидались опавшей листвой, потом сгребли её в кучу, зарылись. Придумали резко выпрыгивать, чтобы листья летели во все стороны. Смотрели сквозь них на солнышко – кожица просвечивала, а прожилки делили всё на кусочки. Собрали маме кленовый букет. Постепенно так увлеклись, что забыли обо всём, заулыбались, заигрались осенними радостями. Мама испекла шарлотку со спелыми яблоками. Братишки запивали её пенистым молоком и с набитым ртом рассказывали, во что играли сегодня.
– Завтра пойдём грибы искать, – сказала им мама перед сном. – Самое время насушить их на зиму.

Назавтра лисенята проснулись, потянулись… и всё вспомнили.
– С добрым утром? – сказал Пимс, но как-то вопросительно.
– С добрым, наверное, – вздохнул Пумс. – Пойдём, посмотрим, что там: снова май или сентябрь?
Они направились к двери.
– Вы куда? – удивилась мама. – Только встали и сразу на улицу?
– Мы на минуточку выглянем, – заверил её Пимс, на всякий случай незаметно стягивая с вешалки шапку.
Они нетерпеливо открыли дверь и ахнули. Точнее, ахнул Пумс, а Пимс, скорее, тявкнул. Всё вокруг оказалось белым и пушистым: поляна, кусты за ней, тропинка, ведущая в лес, деревья и даже крыльцо. Только рябиновые кисти под снежной шапочкой ещё подмигивали алым цветом. Всё это качалось и поскрипывало под холодным ветром. «Тра-та-та-та» – где-то вдали долбил дятел и звук глухо разносился меж стволов.
– Тут, пожалуй, шапки маловато будет, – заметил Пумс, переступая с лапы на лапу на заснеженном крыльце. – Пальто, шарф, варежки. И обуться!
– А куда… А как… А где же…? – захныкал Пимс, глотая слова. – Мало того, что лето пропустили, но осень-то куда делась?
– Куда-куда – на Кудыкину гору, наверное! – расстроенно ответил Пумс. – Надо у мамы спросить, может, она всё объяснит?
– Так спрашивали уже вчера! – Пимс уже почти плакал. – Она даже не поняла нас!
– Мы плохо спрашивали. Не подробно. Нужно объяснить, что у нас целые месяцы куда-то пропали. И мы ничего не помним.
Мама как раз в это время закричала им:
– Малыши, заходите в дом и закрывайте дверь, а то снега нанесёт! Ветрище вон какой!
Они зашли, обтерев холодные заснеженные лапы сразу о два коврика: сначала о тот, который снаружи, потом – внутри.
– Может, мы болели? И у нас память отшибло? – зашептал на ухо брату Пимс.
– Да, или мы всё время спали из-за болезни? Дом-то, посмотри, к зиме готов. И мама тоже!
На маме красовался плотный фартук со снегирями, который в доме называли «зимним». На лапах – вязаные носочки в красную и белую полоску. Такие же носочки лежали и на стульчиках около кроватей лисенят вместе с жилетками. По дому протянулись верёвочки сухих грибов и ягод, в углах – связки сушёных травок и цветов, вдоль окон прижались валики из свёрнутых полотенец, чтобы не пускать холод из щелей, а лоскутные одеяла поменялись на толстые, особенно тёплые. Да, дом точно готовили к зиме!
Пумс глубоко вздохнул и решительно направился к маме:
– Мамочка, происходит что-то непонятное! Сегодня – зима, но вчера был сентябрь.
– А позавчера – май! – пискнул Пимс.
Мама задумчиво смотрела на них, протирая полотенцем большую ложку:
– Это как же так, май?
– Мы сами не знаем. Но каждый раз просыпаемся в новом дне. То есть, не в таком дне, который нормальный, а в другом, который идёт не так, как надо.
– Да, у нас дни перепутались! – снова выглянул из-за спины брата Пимс.
Мама лисенят немного помолчала, отложила чистую ложку и хитро прищурилась:
– Они перепутались или вы что-то перепутали? Вот, что я вам скажу, мои хорошие: очень уж редко что-то случается само. Бывает, конечно, но это – исключение. Или что-то изменилось вокруг и тогда надо найти что, или это что-то изменили вы, и тогда надо всё вернуть. Ищите!
Пимс захныкал:
– Ну так сегодня зима-а-а, почему зима-то?
– Конечно, зима! – невозмутимо произнесла мама. – Посмотрите на календарь – сегодня двадцатое декабря. Сегодня именно такой зимний день, какой надо!
Пимс хотел было захныкать сильнее, но Пумс пихнул его локтем в бок. Он неотрывно смотрел на календарь, на котором даже отсюда читалась надпись: «20» – большой цифрой и «декабрь» – маленькими буквами. Лисенёнок наклонился к брату и прошептал ему в пушистое ухо: «Календарь!» Пимс сначала хлопал глазами, а потом вдруг понял.
– Пошли, посмотрим!
Они подошли к календарю. Листочки уверенно держались на смоле, но, если приглядеться, было видно, что наклеены они всё-таки не совсем ровно. Пумс приподнял верхнюю страницу, открыв следующую с надписью «4, ноябрь».
– Надо проверить. Если мы проснёмся завтра и будет четвёртое ноября, значит это всё из-за календаря. То есть, из-за нас. То есть, из-за того, что мы порвали календарь, а потом его неправильно склеили.
Пимс шмыгнул носом:
– Думаешь, если мы его склеим правильно, всё наладится? Но тогда его же снова порвать придётся.
– Придётся, – решительно закивал головой братишка. – Наверное, иногда, чтобы что-то починить, надо сначала сломать… Но сначала – давай проверим!
– А как мы узнаем, что ноябрь? А какой он – ноябрь?
Пумс задумался.
– Кажется, это осень. Но какая?
Он посчитал, загибая пушистые пальчики, приговаривая: «сентябрь, октябрь, ноябрь», посмотрел на последний пальчик.
– Это последний месяц! Значит, это осень, которая в конце осени. Такая, когда листьев уже нет, только голые веточки торчат. И солнышко не светит. И грибов уже нет, и холодно.
– Понял, – кивнул Пимс.– Посмотрим, что будет завтра. А пока – пошли на санках, что ли, кататься?
Лисенята с удовольствием повозились со снегом и санками, но сегодня уже нет-нет, да и задумывались, внимательно оглядываясь кругом, трогали лапками снег, замерзшие ветки, проверяя: настоящие? Весь день вспоминали о предстоящем деле и долго шушукались перед сном, обсуждая, что в доме зимой по-другому.

Утром Пумс проснулся от того, что братишка тянул его за лапу, тихо приговаривая:
– Вставай! Ну, вставай же, Пумс! Там всё так, как ты говорил: и деревья без листьев, и солнышко не светит. А снега нет!
Пумс сел, протёр лапами глаза. Сначала скинул одеяло, но потом подумал, что холодно, и завернулся в него обратно. Пимс тоже стащил с кровати одеяло и они вдвоём сели у окна, разглядывая пейзаж за окном и выискивая приметы ноября. Вот голые веточки, и нужно очень приглядеться, чтобы увидеть среди них отдельные засохшие листья, коричневые и сморщенные. Вот качается алая рябина, хорошо заметная сейчас. Вот на берёзе снует деловитый снегирь, поклёвывая оставшиеся серёжки. Вот лежит трава, уже совсем пожухлая, светлая, ломкая, под которой то здесь, то там тёмными залысинами светится земля. Прилетела ворона, вцепилась в верхушку тополя, покачалась и начало резко каркать, призывая подруг. Отозвались ещё две, закрепились ниже и принялись качаться вместе, поддакивая друг другу хриплыми голосами и устраивая настоящий гвалт.
– Точно ноябрь! – вынес вердикт Пумс. – Пошли к календарю.
На календаре красовалось ожидаемое: «4 ноябрь». Лисенята переглянулись.
– Ну что, будем чинить?
– Ага!
– А где?
Пумс покрутил головой, выискивая тайные места в доме.
– В кладовке!
Они оглянулись, чтобы посмотреть, чем занимается мама, но она как раз что-то резала за столом, повернувшись к ним спиной и мурлыкая себе под нос. Братья быстро умыкнули календарь. Пимс тихонько стянул горшочек со смолой, а Пумс прихватил фонарик.
Расположились в кладовке, фонарик повесили на ручку от шкафа, где хранилось варенье.
Быстро распотрошили календарь обратно, и тут началось: перемазанные смолой странички приклеивались к лапам, к животам и друг к другу. Фонарик освещал мало, да и места, чтобы разложить листочки по порядку не хватало, к тому же, Пумс с перепугу постоянно путал какой месяц за каким, а Пимс и вовсе не знал. Части календаря так и летали по тесной кладовке, норовя завалиться за банки и корзинки. В итоге Пимс наступил лапой в горшочек со смолой и громко разревелся.
Когда открылась дверь и на пороге в луче света показалась мама, бледный Пумс кинулся к ней:
– Мама, мамочка, прости! Мы нечаянно порвали календарь. А потом неправильно его склеили и все дни перепутались. А сейчас хотели склеить правильно, но не получается ничего, всё только хуже!
А Пимс ничего не сказал. Он подтащил лапу вместе к горшком к маме, ткнулся ей в передник и продолжил реветь.
– Ох-хо-хо, – вздохнула мама. Она аккуратно достала лапу Пимса из горшка, отнесла его на кухню, посадила в большое жестяное корыто и долго-долго поливала тёплой водой и тёрла мочалкой. Завернула в большое полотенце, отнесла на кровать. А потом осмотрела Пумса, тоже перемазанного в смоле от кисточек на ушах до пяток, повторила процедуру.
Заварила в пузатом прозрачном чайнике липовый цвет, повернулась к двум завернутым лисенятам, прищурившись и уперев лапы в бока:
– Ну что, будем всё исправлять?
Пумс и Пимс закивали.
Отскребли стол дочиста, убрали всё с него. Долго раскладывали странички по порядку, оттирали от смолы, сортировали сначала по месяцам, потом – по дням. Пумс накрепко выучил месяцы, а Пимс научился считать, наверное, аж до тридцати. Получилось семь стопочек потолще и одна, с маем –тоненькая.
– Ма-ам! – протянул старший лисенёнок. – А двух дней-то не хватает.
– Листочки потерялись? – мама оглядела пол.
– Нет, мы же… Мы же их прожили вчера и позавчера. Только неправильно, понимаешь? Потому что вчера у нас был декабрь, а до этого – осень.
– Сентябрь! – пискнул Пимс. – Какой-то день в конце сентября. А какой – я не помню. И что нам теперь делать?
Мама задумалась, а Пумс потёр лоб.
– Может быть, нарисуем эти числа? И приделаем в календарь?
– Хм-м-м, – мама неожиданно потёрла лоб точно так же, как и Пумс. – А вы говорите, что у вас эти два дня уже прошли, хоть и вразнобой?
Лисенята закивали.
– Да! Вчера!
– И позавчера!
– Но если мы их подклеим, то вам придётся снова их проживать. И ваш год станет на два дня больше. А вдруг тогда произойдёт ещё одна путаница?
– Ой-ой! – лисенята одинаково прижали лапки к щекам. – Тогда лучше не надо. Хватит с нас путаницы!
– Это как будто мы два блинчика из стопки перед ужином стащили, – усмехнулся Пумс. – А сытость-то будет после ужина одна!
Заново собранный календарь был торжественно водружён на свой гвоздик в стене. До первоначального вида восстановить его не удалось: снова разорванные и склеенные странички где-то стали ещё короче и смола, конечно, виднелась. Но вид получился аккуратнее прежнего.
– Ма-ам, мы тут про блинчики говорили. И сразу так захотелось блинчиков, – Пимс покосился на маму с самым лукавым видом. А Пумс ничего не сказал, он только облизнулся с сияющими глазами. Мама рассмеялась:
– Поможете тесто замесить?

Засыпали сытые лисенята вместе, как раньше, свернувшись в два тесных клубочки по разным сторонам кровати. Они еле помещались, но хотелось – именно так. Уже перед самым сном, когда мушки зарябили в глазах, Пумс спросил то, что не давало ему покоя:
– Мам, а ты нам поверила? Поверила, что у нас дни перепутались, что зима, лето и осень начали местами меняться?
Мама погладила его по голове:
– Я поверила, что вам была нужна помощь. А с чем: с перепутанными месяцами или только с календарём – какая разница? Главное, что я смогла помочь.
– Вот посмотришь завтра с нами, получилось или нет!
– А, вот, не знаю, посмотрю ли я? Я ли там буду? Я-то сегодня ноябрьская мама. А там будет майская. Но вы мне обязательно всё расскажите!
– Расскажем, расскажем, – пробормотал Пумс и провалился в уютный сон.

Утром его снова разбудил Пимс, на этот раз тихо пихая в бок:
– Просыпайся, братец! Нужно посмотреть, что там за окном. А один я боюсь… И мамы нет.
Пумс, ещё совсем сонный, резко сел на кровати, сразу сообразил в чём дело, кивнул.
– Пошли!
Завернувшись в одеяло, почти крадучись они подошли к окну, а там…
А там берёзка с нежно-зелёными листочками и такими же серёжками почти стучалась в стекло. Над невысокой травой порхали две лимонницы. Небо синело так отчаянно, как будто решило израсходовать за сегодня все запасы краски. На краю поляны, среди одуванчиков, сидел заяц и сосредоточенно чесался бежево-серой лапой то за одним, то за другим ухом.
– Ма-а-ай! – завопил Пимс и, сбросив одеяло кинулся за дверь.
Пумс, задохнувшись от радости, побежал за ним.
Лисенята принялись радостно скакать по молодой травке, выискивая всё новые и новые приметы зрелой весны: зелёные серёжки на деревьях, гусениц, набивающих щёки хрустящими листьями, гнёзда, качающиеся на ветках, бутоны мелких цветов, рассыпанных повсюду и запахи, запахи: свежие, пряные, смолистые, липовые и цветочные.
Сбегали к календарю, который торжественно украшала надпись: «18 мая».
Потом сели на крыльцо, подставляя мордочки теплым лучам.
– Веснаааа… – протянул Пимс. – Как хорошо, когда весна!
– Как хорошо, когда всё в порядке и время на своём месте, – ответил Пумс.
– И мы на своём месте! – добавил Пимс, оглядывая крыльцо.
– И мы!
Из-за поворота тропинки показалась мама. Она шла неторопливо, покачивая корзинкой и издали улыбаясь лисенятам.
– Встречаете, малыши, заждались? А у меня – смотрите, заячья капуста.
Братики бросились к ней и прижались. Настоящая майская мама!
– А она для зайцев или нам тоже можно?
– Всем можно!
Пимс тут же начал жевать кисленькие листочки.
Так, обнявшись, они и вошли в дом.
Пока мама раскладывала припасы, Пумс напряжённо вглядывался в неё, пытаясь понять: помнит или нет? Потом решился:
– Мама, а ты та же, что вчера?
Мама наклонила голову и прищурилась.
– Вчера уже прошло. Я – сегодняшняя. И каждый день буду сегодняшняя. И вы сегодня – сегодняшние.
– А ты помнишь, какой вчера был день? И число?
– Какой день? Хороший день! Разве важно число, когда день хороший? А давайте, и сегодня сделаем день хорошим!
И мама хитро подмигнула.