Чтение книги
ЧТЕНИЕ КНИГИКороткому, но светлому времени узнавания себя, как творения Божьего разума, я в первую очередь обязан Книге, своему желанию читать и жить в мире прочитанных строк. В долгие зимние вечера, когда наша семья собиралась за круглым столом в большой комнате дома, происходило действо, которого я ждал весь день. Не знаю, с какого времени жизни я начал сознательно ощущать её пространство, но, судя по событиям, которые запомнились, случилось это очень рано. В этом пробудившемся для меня свете уже жили мои сёстры и брат, соседские ребятишки, добрая и милая бабушка, родители.
Освободившись от дневных забот, вся семья сходилась вместе обсудить текущие события, выпить вечернего чаю и, что было важным для меня, продолжить вчерашнее чтение книги. Неважно какой, но само таинство открывания и перевертывания страниц, мамин голос, произносящий ещё неведомые мне словосочетания, завораживало. Через какое-то время отец начинал дремать, старшие сёстры и брат тоже засыпали, а я не мог сомкнуть глаз, боясь пропустить слова, которые, казалось, сами сходили со страниц и маминым голосом оживляли тишину дома. Читала мама с глубоким выражением чувств автора и, наверное, своих, и это понимание и переживание написанного передавалось мне особым чувством трепета перед неизведанным. Я ловил звуки и по их интонации определял настроение происходящих на страницах книги действий. Переживания были так глубоки, как если бы мною понималась связь произносимых слов. Мамин голос, с которого началось узнавание звуков, продолжал моё продвижение в познании загадочного хаоса родной русской речи. Всегда запоминались последние прочитанные слова. Просто так, почему-то. Эти слова становились окончанием волнения в неясных переживаниях начального общения с книгой.
Следующим вечером мама спрашивала, какими строками закончилось чтение страницы, которую закладывала лентой, и я безошибочно называл эти слова. Сначала этому удивлялись, но скоро вопрос стал относиться только ко мне, стал чувством полезности моего участия в процессе познания.
Понимание читаемого текста случилось неожиданно, словно прозрение после многолетних терпеливых слушаний. Имеется в виду серьёзная литература. В доме читались сказки, которые усваивались сразу, а многие из них я знал наизусть. Но восприятие события из взрослой, толстой книги, пришло так внезапно, что помню, как задрожало моё маленькое тело, когда звучащие маминым голосом слова обратились действием в моём воображении. Даже сейчас в подробностях могу описать ту рощу, по которой ехал всадник без головы. Мне открылись строки романа Майн Рида. Это стало одним из самых светлых событий, которое навсегда сохранила память. Интересно, но также произошло и с музыкой. Впервые почувствовав волнение от звуков мелодии, которую слушала с проигрывателя мама, я спросил: «Что это?» «Вальс. На сопках Манчжурии», - ответила она. До сих пор испытываю волнение восхитительного обновления, когда звучит этот вальс. И точно знаю, как неожиданно и навсегда приходит понимания прекрасного. Надо только ждать и успеть вдохнуть начало своего пробуждения, задержать его надолго, навсегда, чтобы позднее оно расцвело новыми словами, мелодиями – той жизнью, которой хочется жить.
Поступив в школу, я быстро научился читать и писать, а часы, свободные от занятий, посвятил чтению книг из домашней библиотеки. С каким-то, теперь непонятным, упорством перечитывал книги, уже прочитанные в семейном кругу, находил в них запомнившиеся слова и радовался этому. Радовался так же, как светлому утру, улыбке на мамином лице, строгой отцовской ласке.
К тому времени моя бабушка стала плохо видеть, зрачки ее глаз побелели. Она просила читать вслух отрывки святых сказаний из своих огромных старообрядческих книг, написанных, Бог весть, когда, на старославянском языке. Чтение этих древних текстов привело к тому, что вскоре я уже без бабушкиных подсказок понимал вязь старых слов почти забытого языка. Помню, читал эти книги без всякого понуждения и даже с интересом разбирал мудреность древнерусского алфавита. Благодарен светлой памяти того времени доброго, мудрого присутствия своей бабушки в мире моего детства. Она учила уважать прошлое своего народа, много рассказывала о минувшем времени, отмечая в своих воспоминаниях умение людей жить добрыми намерениями в отношениях с окружающим миром, в сострадании к человеческим несчастьям, а главное сохранять в своей душе сердечную любовь к своим ближним и дальним родственникам.
До поры моего возмужания бабушка и родители ни словом не обмолвились о малых и больших испытаниях в собственной жизни – раскулачивание, гонениях и ссылках, видимо, считали такие знания неуместными для растущего детского разума, дабы не обратить такие уроки в злобу против прошлых событий и людей в них участвующих и мысленно замкнуться на этом. На все недобрые происшествия в нынешнем нашем бытие, у бабушки был только один, определяющий все нехорошие поступки и дела, ответ: «Бог им судья. Они не знают, что творят».
Кроме того, была возможность пользоваться книгами из школьной библиотеки. Библиотекарь, очень строгая и педантичная дама, устраивала настоящие допросы, расспрашивая о содержании каждой прочитанной книжки. Увеличивая нагрузку на мой пытливый ум, она побудила меня к серьёзному изучению языка книг. Языка литературы. В отдалении славных лет своего детства, начинаю понимать этих добрых людей, благосклонно внимающих любопытству простого мальчугана. Эти, чудом уцелевшие, потомки благородного класса русской интеллигенции, вихрем революции и репрессий разбросанные по таёжным уголкам Казахстана и Сибири, видели в детях продолжение великой культуры и всячески помогали нам осознать это. Уверен, не случись в жизни таких людей, подвигающих зреющий разум к пониманию доброго и вечного, моё поколение навсегда бы пропало в жутком кошмаре пропаганды пролеткульта. Страх этого не случившегося падения до сих пор преследует меня и заставляет недоверчиво относиться к новым, часто шокирующим веяниям в искусстве. Опасность разрушения страшна не сжиганием книг, не осмеянием вечных человеческих ценностей (рукописи не горят - мысль нетленна), а заманиванием любопытства юной души на шабаш бескультурья, безнравственности, побуждения к низости помыслов, путём раздачи наград от кумиров человеческих пороков. Создание идолов и есть разрушение цельности человеческой души.
Вижу себя подростком, по-старому отроком, идущим по улице, ведущей к родному отцовскому дому. Меня встречает парень, по имени Сергей, гроза нашего района, державший в почтении и повиновении себе парней и мальчишек округи. Я совершенно его не боюсь, он наш сосед, а вдобавок очень справедлив. Его непререкаемый авторитет всегда защищал мальчишек нашей улицы от синяков и шишек – несправедливости малого возраста и даже от гнева наших же старших братьев. Мы уважали его за почти отеческое отношение к младшим. Именно так.
«Что несёшь?» – спросил Сергей. «Книгу», - смутился я и показал томик, обернутый в газету, который взял в школьной библиотеке. Это была «Хижина дяди Тома». «Будешь читать?» – взглянул на заглавие Сергей. Я кивнул. «Тогда пойдём», - он взял меня за руку и повёл за собой.
Оттуда я уже никогда не вернулся. Таким, каким был прежде. Он увлёк меня в свой мир, скрытый от посторонних глаз. Я замер, войдя в дом и стоя в середине комнаты, стены которой были увешаны полками, сплошь заставленными книгами. Такого собрания больших, потрёпанных, внушающих благоговейный трепет своей тайной, сочинений мне прежде никогда видеть не доводилось. Мой взгляд блуждал в названиях на корешках этих роскошных, возможно даже раритетных изданий. Но тогда я ещё не был знаком с такими определениями. Просто искал что-то нужное, сам не зная о предмете своего поиска. Так, должно быть, ведёт себя каждый читающий человек, оказавшийся в незнакомой библиотеке, испытывающий волнение, исходящее от незнакомых названий фолиантов, совершенно забыв о времени и частной жизни. Такова магия книги. Колдовство это тем сильнее, чем больше времени прожила сама книга. Её тайна, заключённая в пожелтевших страницах, ворожит пуще видения сразу всех чудес света. Они все там, только их надо уметь отыскать. Но само таинство ещё нераскрытой книги, волнение неутолённого любопытства и есть начало вхождения в скрытый мир человеческого сознания, вязью букв проложившего путь к мысленному наслаждению будущего поиска.
«Выбирай», - послышался голос проводника. И я выбрал. Правильно - самый-пресамый толстый том «Истории Византии» и угадал, это был именно первый том этой великой истории. «Вот так сразу. Начинаешь правильно. Но это будет чуть позже. А пока пройдись по более светлой, доброй и красивой планете, - он подал не менее увесистый том «Сказок народов мира». - Надо вначале узнать, о чём мечтают и говорят люди, а уж потом начинать понимать их дела, которые, увы, редко совпадают с мечтами». Обида царапнула мою начитанность – столь много знать, а тут опять детские сказки. Но уже начало предложенного чтения растворило мою досаду в благородных чаяниях человечества. Эта книга нужна была для объединения, прочитанного ранее. Она стала моим прощанием с детством. Запечатлённая на её страницах память радости видения простых вещей и доброты слов объединялась здесь только с моим счастливым прошлым. Потому как взросление мыслей не приносит людям ничего хорошего – лишь ярче обнаруживается мир, в котором никогда не исполнятся детские мечты и надежды.
Позже, после тщательного экскурса по страницам первой прочитанной книги, вопросов учителя и ответов ученика, дотошного разбора общности и различий в повествовании сказаний разных народов, я получил одобрение и право пользования библиотекой моего уважаемого наставника. Но пока только по его указанию. Моё духовное образование продолжилось: сказки сменились мифами и легендами древности, потом начался обширный курс русской классической литературы, и только после всего этого Сергей доверил выбор книг мне, сопровождая поиски направляющими советами. Он больше не расспрашивал о прочитанных сюжетах, беседовал со мной, как равный, но, всегда угадывая направление моего любопытства, стремился поддерживать этот интерес к дальнейшим духовным поискам. Он надолго стал моим проводником в удивительном мире словесности. В то время, когда я изучал литературные шедевры из его библиотеки, он окончил институт, стал преподавать историю в школе и зваться – Сергей Александрович Ошанин. Личная жизнь его не сложилась, как не получилась она у многих образованных людей того времени и не потому, что они не хотели просто жить, а потому, что согласно своему воспитанию желали пространно мыслить, а не быть, как все – жить в общем стаде, ведомым не всегда достойными людьми. Из многих мудрых повествований древности и современности узнаёшь – так было всегда и во все времена и никогда не был славен пророк в своём отечестве.
Как-то, через много лет нашей дружбы, он зашёл ко мне и принёс с собой несколько томов античной литературы. «Это тебе», - просто сказал он, выкладывая книги на стол. Я долго отказывался принять такой дорогой, в моих глазах, подарок. Но он убедил меня: «Возьми. Всё равно, кроме тебя, никто этого читать не будет. А служить чьему-то глупому тщеславию в качестве интерьера - недостойно этих великих сочинений». Это была самая высшая похвала всей моей жизни. Через короткое время мой благородный учитель погиб в автомобильной катастрофе. Но и сейчас, прикасаясь к страницам этих потрёпанных книг, вспоминаю своего наставника, подвижника моих радостных исканий в литературе.
В моей жизни не было хороших и плохих книг. Были книги, продолжившие образование души и нет. Просто необходимо почувствовать надобность прочтения произведения, в нарастании волнения воображения уже в самом начале перелистывания страниц. Это как поиск сокровенного клада, упрятанного в замысловатых узорах строк, ещё и ещё… книга закрывается, но поиск продолжается.
НА ПУТИ К РОДИНЕ
«С чего начинается Родина», - слова известной песни. А с чего она начинается? С крика новорожденного младенца, огласившего некоторое пространство своего присутствия на земле или, всё-таки, с осмысленного взгляда, однажды, застывшего на видении красоты родного приволья? И то, и другое, и третье, и далее – все этапы жизни связаны с малой родиной. Вдали от родных просторов, это будут сны, о той реке, пригорке и горочке – наслаждение души, происходящее от понятности всего, что окружает тебя.
Человек затерян в огромном пространстве мира, он безлик и обычен, как серый камешек на чужом побережье заморского моря. Он бродит по сказочно-красивым землям островов и материков, но признавая их мир прекрасным, не находит в нём себя, нет сюжета, куда можно вписать мгновения своей жизни. Человек выпал из знакомого сюжета недавно, а, может, давно и нового обрамления своей жизни никак не может придумать и найти. В памяти всё другое, а наяву – ничего, просто идёшь по дороге, и знаешь, куда идёшь, но не знаешь, почему в этом пути не встречаются вехи, соответствующие времени твоей жизни. Это пугает. Хочется вернуться назад, но возвратиться надобно так далеко, что становится страшно, а, вдруг, и там не узнают. И некуда зайти и попросить о помощи, нет начала, с которого можно было бы начать новую жизнь, того всеобъединяющего начала, что одно и навсегда – рождение души и там, где она у вас родилась, и что в ней обозначилось при рождении и вырастании – это и есть Родина, и прекраснее её нет. Потому и говорят, мол, живу-то я здесь, а вот душа моя там, где цветут самые чудные цветы и звучат первозданной чистоты и доброты слова.
Можно, конечно, быть гражданином мира, растворившись в песках его пустыни, стать одной из песчинок, может и золотой, но подует ветер и взвинтит смерчем песочную гладь жизни и, поди потом, отыщи где-то, чем ты был когда-то. Но, вдруг, повезло, и этот ветер занёс тебя на родимую сторонку, на бережок родной реки и ты уже не песчинка, а маленький камешек и вода намывает в тебя силы и растёт она в тебе. И скоро отовсюду виден могучий камень, а на этом камне явственно проступает след чьего-то присутствия. Ближе, ближе взгляд родного поднебесья, а это человек лежит на спине камня и в счастливом забытии всего случайного, обнимает тёплую каменную гладь – частицу своей Родины. Зачем же пройдено столько дорог, которые сразу забылись при этом нежданном соприкосновении с родной землёй?
Родина – это добрая память, в которой нет особенной любви к новым местам вашего времяпрепровождения. Родина – это тот сюжет земного устройства, в котором есть вы, всегда и всюду. И забыть это ваше присутствие здесь невозможно, если, конечно, вы – человек, рождённый Любовью.
И ВОЙНЫ БЫ НЕ БЫЛО
В детстве я какое-то время очень любил рисовать войну. На моих картинках люди стреляли по каким-то целям из ружей, автоматов и пулемётов, горели танки, летели самолёты. Однажды эти листочки бумаги, с моими картинками увидел мой отец – ветеран Великой Отечественной войны, инвалид - и спросил: «С кем ты это воюешь?». Я бесхитростно ответил: «С немцами». «Да, всё правильно, больше вроде и не с кем нам воевать», - сказал тогда отец.
Я никак не мог ожидать, что совсем скоро столкнусь с настоящими немцами и не где-нибудь, а в своём родном городе, на улице, где стоит наш дом.
Они появились сразу. На всех улицах нашего городка. Нет, это была не оккупация, просто они приехали и стали жить рядом. Все эти Губеры, Фрицлеры, Шлемы, Рейхерты и, конечно же, Шнайдеры и Шмидты. Они прибыли в Казахстан с территории Марийской ССР, куда были сосланы в преддверии войны из разных сторон нашей страны.
Познавшее все тяготы недавней войны на своей собственной шкуре, старшее поколение о чём-то перешёптывалось, переглядывалось, но нам (к чести наших отцов), их детям, никаких наказов от старших не поступало. Все эти перемены наступили летом, когда все дети свободны от школы, а днём и от родительской опеки (родители строили коммунизм) и потому у нас было время для основательного знакомства с этой самой чуждой нашему послевоенному сознанию нацией. И не столько сознанию чисто русскому, но и всему окружающему нас миру – казахам, хохлам, татарам, кавказцам, евреям, грекам и корейцам – советскому обществу - что и заполняли наш мир многоязычаем слов и культурой разнообразия национального быта и в этот мир, уже насыщенный всеми оттенками дружбы и некоторых мелких разногласий, вторглись немцы, совсем того не желая, а только повинуясь решению властей.
Это был 1958год. Шло время хрупкой хрущёвской оттепели, но нам 8-10 мальчишкам до этих событий не было никакого дела. Мы просто жили в своём детстве: радовались солнцу, воде, деревьям, друзьям, улыбкам родителей и всему, что составляло нашу маленькую жизнь. Появившиеся, вдруг, немцы пробудили в нас острое, но осторожное любопытство. Они вовсе не были похожи на нарисованных в книжках фашистов, а при близком знакомстве выяснилось, что у многих из них русские имена и говорят они по-русски так же, как и мы. Знакомились мы с ними по-мужски – за руку и гордились, что это мы принимаем их в свою компанию, щедро даруя им право на жительство и участие в наших играх. А когда мы узнали, увидели собственными глазами, что немцы умеют играть в футбол, вопросов и споров о дружбе с ними больше не возникало. Вскоре мы довольно свободно, по-свойски заходили к ним домой и, наверное, точно не помню (детство занято другими делами и мыслями), дивились, с какой скоростью эти пришлые совсем недавно люди наводили в своих домах идеальный порядок. Что-то строили, что-то достраивали, но делали это незаметно, обыденно и без надрыва, но через небольшое время, после их прибытия, купленные ими дома преобразились, стали добротными, чистенькими строениями и чем-то ещё непонятным, но уже ощутимым для глаза, отличались от жилищ живущих рядом старожилов.
В детстве не существует компромиссных размышлений и решений – есть только, да и нет. Нравится или нет. Немцы нам нравились. Хотя отцы многих из нас (не немцев) ворчали потому, что им приходилось впрягаться в работу, чтобы подогнать свои жилищные условия теперь уже к чужим меркам и стандартам, оказавшимся более симпатичными, чем привычные, но требовавшие дополнительных усилий и затрат. Но многие, наученные горьким опытом коллективизации люди, боялись своего производительного труда (или отберут, или сошлют самого) и не желали перемен. Они выражали своё неудовольствие словами: «Понаехала немчура», но не более того. До разрушений и поджогов, слава Богу, не доходило, и население потихоньку привыкало к чудачествам неистощимой немецкой изобретательности.
Первым, поразившим город изобретением, стал подъёмник, по которому, находясь на высоком берегу реки, можно было поднять ведро воды. Тогда воду брали прямо из реки, и на это надо было потратить немало усилий – берега были круты, и подъём двух ведер воды на коромысле очень утомлял, особенно зимой. А тут, опускай ручку подъёмника, ведро плюхается в воду далеко внизу, а потом выкручиваешь его назад, по принципу колодца, только по наклонно натянутой проволоке. Полгорода приходило дивиться на это сооружение и, конечно, каждый желал его испытать и унести домой ведро воды, добытой таким оригинальным способом. Ажиотаж вокруг подъёмника продолжался долго, пока все не убедились в полезности воплощённого в жизнь немецкого проекта. Кто был автором проекта, в этой суматохе, никто так и не узнал. «Немцы придумали», - гласила молва, и всё тут.
Было ещё много событий, связанных с моими друзьями-немцами волей судьбы поселившихся в нашем городе. И расставание с ними, их отъезд на историческую родину и встречи с ними уже в Германии – всё это помнится по-доброму, как и должно быть между людьми.
А вот один случай из моего детства запомнился мне навсегда, но осознание, однажды, увиденного мною, появилось много позже.
Как-то под вечер я наблюдал наших бабушек, сидевших на скамейке у нашего дома и о чём-то беседовавших. Здесь присутствовала моя бабушка-староверка, говорившая вроде бы по-русски, но с большим набором слов, пришедших из времён правления царя Алексея Михайловича Тишайшего, отца Петра Великого, когда во времена церковного раскола староверы (мои предки) были изгнаны из Москвы и других крупных городов российской империи на окраины государства. Другая бабушка-соседка, насколько я знал, балакала на украинской мове, с редким вкраплением русских слов. Бабушка моего друга Генриха - немка, только едва-едва осваивала русский язык. Четвёртая старушка была казашка, и я никогда не слышал, чтобы она говорила со своими внуками на русском языке. О чём они могли беседовать? Как же они понимают друг друга, думал я своим несовершенным ребячьим разумом?
Вечером того же дня я спросил свою бабушку о том их разговоре, высказав свои сомнения по поводу результатов такой беседы на разных языках. Она ответила мне, не задумываясь, будто знала это всегда: «Добрый человек, сынок, душой говорит, а этот язык всем понятен. Коли бы все понимали друг друга, как мы, то и войны никогда бы не было».
