Бурый и Медведь

Рябиновая пора
Глава 1. Медвежье доверие — как ёлка
Медведь растерянно сидел в листве, растопырив уши, упёршись лапами в землю. Вокруг него завивалась дубовая поросль, плелись ветки, торчали молодые ёлки. Внезапно он приподнял одно ухо и прислушался. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш-ш-ш.
Лесные шорохи.
Откуда-то из далёкого далёка, где цвели жёлтые лютики, из тумана зашуршал Бурый. Он двинулся к Медведю, косолапя и сопя. Медведь сжался, пополз в мягкий коричнево-зелёный дубняк. Бурый недовольно зафырчал.
Молодые ёлки кололи лапы. Медведь сжался, скрываясь за редкими ветками. Бурый шлёпал по пятам, шипя, когда в брюхо утыкались еловые иголки. Ш-ш. Ш-ш-ш.
Медведь утомился. Он не ел с утра, да и утром жевал только кору со знакомым тоскливым запахом мёда. Он глядел на белое солнце высоко-высоко над дубами, и его глаза были похожи на гладкие шары с чёрными смородинами в глубине. Ухо, которым он давеча зацепился за ветку, отогнулось вбок, саднило.
Бурый подобрался почти вплотную и дышал уже где-то очень близко, за хлопьями тумана. Медведь тоненько завыл. Бурый ему вторил. Большая лапа порвала туман, и Медведь почувствовал шерстью чужое тепло. Он лёг на коричневую траву и заскулил.
В нос, щекоча, забрался запах жёлтой пыльцы. Медведь тявкнул на когти на чужой лапе, чихнул и от страха… уснул. Даже не успел ещё раз подумать о высоком белом солнце.
Бурый потоптался и осторожно опустился, склубочившись вокруг Медведя. Шумно подышал, посопел и утих, разглядывая жёлтую пыльцу на чёрном матовом носу. Ш-ш. Ш-ш-ш-ш.
Медведь был прохладный и колючий. Бурый тронул его лапой — Медведь вздрогнул во сне и всплакнул.
— Ш-ш, — сказал Бурый. И уснул рядом.

Глава 2. Плаксивая осень. Медведь-найдёныш
Рябиновая пора в этом году выдалась неласковой, мокрой. Берлогу продувало. Бурый заткнул щели мхом, намёл у входа дубовых листов, но Медведь всё равно мёрз.
— Шерсть коротка, — хмурясь, фырчал Бурый, когда Медведь начинал кашлять. Сутулился и плёлся собирать сухую рыжую малину на Колючей поляне. По вечерам Медведь пил малиновый чай, а Бурый сидел рядом и слушал, как свистит лесной ветер. Медведь жмурился, покашливал, подползал поближе к Бурому, чтоб было теплей.
Но однажды утром он не захотел идти умываться. Капризничал и хрипло хныкал.
— Покатились! Покатились! — тревожно повторял Бурый, склонившись над Медведем и теребя его лапой.
Но Медведь не вставал. Свернувшись на взбуровленных листьях, помотал головой и ткнулся горячим сухим носом Бурому в бок. «Плохо дело», — подумал Бурый. — «Не зря за крапивой ходил».
— Ш-ш-ш-ш, — велел он. — Ш-ш. Сейчас будет отвар.
И принялся варить крапивные семена, заправлять их мёдом и сахаром.
— От кашля. Пей. С цакаром.
— С цукером, с цукером, — заплакал Медведь, отворачиваясь к стене.
— Ты чего? — забеспокоился Бурый, баюкая в лапах стакан. — Ты попей… От кашля!
— Ууу… — плакал Медведь всё горше. — Ууу…
«Надо к Бобру»,— подумал Бурый. — «Бобр поможет».
И полетел со всех лап.
***
Бобр Янкель пришёл с мешочком. Разложил на мху пузырьки и баночки. Похмыкал, глянул на Медведя, который не спускал с него блестящих глаз.
— Замёрз, — констатировал Янкель после осмотра. — Простудился, но нуждается в свежем воздухе. Прописываю лекарство и гулять.
Бурый растерянно стоял на пороге берлоги, переминаясь с лапы на лапу.
— Ш-ш?
— А ты чего? Должен, поди, знать, что маленьким в лесу долго нельзя по осени без тепла, без приглядя. Он у тебя замёрз, покуда ты до меня давеча ходил по крапиву. Следи, чтоб ему не холодно было. Сходи к Сове, попроси шарф. Вот тебе микстура. А я пошёл. Ежели чего — кликнешь, примчусь.
Бобёр ещё раз пощупал Медведю нос и погладил по лапе.
— Полегчает — закутаешься в шарф и на прогулку. Подышишь свежим воздухом. К Васильковым Кустам сходите, там ещё листья не опали.
Когда Янкель ушёл, Бурый усадил Медведя, напоил лекарством, дал ещё мёду. Потом тяжело пошуршал в дальнем углу. Вытащил большую коробку.
— На! Я за шарфом. Быстро покачусь. Не скучай!
И ушёл.
Медведь тоскливо посмотрел ему вслед и занялся коробкой. Снял крышку, убрал коричневую обёртку… И восторженно обомлел. Внутри, в картонных гнёздышках, светились лесные сокровища. Сушёная рябина, золотистые жёлуди, скорлупки от орехов, грибные шляпки, стрекозиные крылья и оглаженные озёрной водой камушки...
Медведь загляделся на веточку голубики с бурыми листьями и сморщенными ягодами с ломкими хвостиками. Пятнистые белые бочки ягод напомнили ему лунный рожок. Он не удержался и лизнул, но голубика из гербария оказалась даже горче Янкелева лекарства. Медведь зачерпнул лапой ещё мёду, облизнулся и принялся рассматривать бледные, сияющие крылья бабочек. А потом ему снова приснился сон, где эти бабочки порхали над Васильковыми Кустами, а они с Бурым сидели в густой траве.
***
По листьям хлюпал реденький дождь, Бурый торопливо катился по лесным тропинкам между дубов, берёз и отцветших земляничных прогалин. Острова темноты уже проглатывали Лес, но он не боялся ночи. Хотел только скорей успеть к Сове, упросить её, мастерицу на все крылья, связать Медведю шарф. Тёплый, толстый, полосатый или в клеточку, а может, в горох или в оленей, и очень мягкий, такой же, как Медвежья шерсть.
Бурый миновал ещё одну тропку, оставил позади молодой березняк, храбро разросшийся вдали от опушки, и наконец вскарабкался на крутобокий холм. Там, на самой вершине, в дупле ольхи, жила Сова.
— Ш-ш! Софа! — позвал Бурый, поскребшись о ствол. — Софа!
— У? — Сова выглянула из дупла, выпрыгнула на ветку, кивнула. — Бурый! Заходи погостить.
Едва отдышавшись, Бурый неуклюже взобрался на ольху и нырнул в дупло. Только тут, в сахарном травяном тепле, пахнущем листвой и сухими грибами, он понял, как холодно снаружи. Медведь, бедный, мёрзнет в берлоге. Сидит там один, простуженный, скулит, скучает!.. Надо торопиться!
Некогда пить ароматный Совиный чай с апельсиновыми корочками и вафлями, некогда рассиживаться, как бывало, за домино и старыми фотографиями, где они втроём, с Янкелем и Софой, гуляют по Ручьям, празднуют именины…
— Софа, у меня Медведь. Маленький. Простудился. Янкель велел шарф ему.
— Маленький! Простудился! — всполошилась Сова и тут же забегала по дуплу, вытаскивая из шкафчиков клубки и спицы. — И ты его одного оставил?
Бурый только профырчал в ответ.
— Шарф свяжу, — Софа хлопнула себя по лбу, бросила поиски и, пыхтя, вытянула из-под стола большой саквояж с припасами. — Но маленького оставлять одного не годится. Ты чем его лечишь? Чем кормишь?
— Малиной… Чаем… С охоты кой-чего приносил…
— Ох, Бурый, — вздохнула Софа. — Как он к тебе, бирюку, попал?
— Прикатился, — Бурый хмуро засопел. — Заблудился в лесу. Думал, я его съесть хочу. А сам слабенький, едва на лапах держится, уснул в пыльце.
Бурый зачем-то подул на лапы, потрогал нос, погладил кожаный бок саквояжа. И закончил:
— Я его взял в берлогу. С тех пор вместе. Мой.

Белая пора
Глава 3. Секрет
Медведь сидел за круглым столом посреди дупла. Стол был накрыт нарядной скатертью в красный горох. Рядом с самоваром сияли боками красные чашки. И фартук у Совы был аккуратный, круглый, с красной каёмкой и без единого пятнышка. Софа развлекала захворавшего Медведя лесными новостями, а сама пекла пироги.
Вытащив противень с румяными песочными пирожками, Сова отложила на блюдце самый большой, с выступившим по краю вареньем, и поставила перед Медведем.
— Кушай. Набирайся сил!
Медведь завязал потуже новый шарф с узором из рябиновых листьев и, благодарно сопя, принялся за пирожок. Слизал с краешка варенье (Ш-ш! Вку-усно!), надкусил горячую корочку и, не удержавшись, отправил в рот целиком. Блаженно фыркнул и погладил лапкой живот.
— Спасибо, Софа!
— Ешь-ешь, Маленький, — ответила Сова, усаживаясь рядом и доливая ему чаю.
Медведь подумал, что Бурый зовёт его Медведем, а Сова — Маленьким. Пускай. Сова хорошая.
— А где Бурый? — вдруг спохватился он и встревоженно глянул на Софу. — Он ведь обещал поскорей…
— Тс, — махнула крылом Сова. — Будет Бурый, не торопись. У него — Секрет.
— Секрет? — шёпотом переспросил Медведь. — Какой Секрет?
— Про тебя. — Сова улыбнулась, подвинула к нему чашку с сушёной малиной. — Кушай. Скоро пышки с грибами поспеют.
Медведь, нахмурившись, поводил лапой по опустевшему блюдцу.
— Софа… Софа, я не хочу Секрет. Пусть Бурый скорей придёт!
— Ох, Маленький… Бурый придёт. Не переживай.
***
Солнце закатилось за верхушки облетевших берёз, раззолотило стволы, спустилось ещё ниже и наконец совсем пропало, оставив только розовый блеск у самой мёрзлой земли. А Бурый никак не возвращался. Сова уложила Медведя спать, но он не засыпал, беспокойно ворочался под лоскутным одеялом. Потом начал всхлипывать.
— Софа… Софа, вдруг он заблудился?
— Да что ты! Бурый не заблудится. Спи, Маленький, спи, не бойся.
— Не спится…
— Хочешь пышек? — Софа принесла поднос с какао, пышками и блюдечком яблочного мармелада. — Не грусти, Бурый придёт…
— Когда? — тоскливо спросил Медведь. — Он меня надолго не оставляет. Вдруг он…
— Ш-ш, — Сова погладила его мягким крылом и подоткнула одеяло. — Вот уснёшь, проснёшься, а Бурый уже тут.
Услышав знакомое «Ш-ш», Медведь затих, выпил какао, отщипнул от пышки и закрыл глаза.
«Ёлка-ёлка», — подумал он. — «Бурый, мне без тебя грустно. Приходи…»
***
— Эх, ты! — налетела на Бурого Софа, лишь только он показался на поляне у дупла. — Маленький тебя весь день ждал, плакал. Ты ведь обещал ему засветло вернуться!
— Я искал, — оправдывался Бурый, забираясь в дупло и ища взглядом Медведя. — Искал самых лучших!
— Нашёл хотя бы?
— Нашёл!
— Ну, сейчас не буди уж, потом расскажешь. Пусть спит, умаялся. Чаю будешь? А то киселя налью?
Но Бурый даже не глянул на чашку с пышками и кувшин с киселём. Тихонько подошёл к постели и наклонился над Медведем. Тот сопел во сне.
— Я пришёл. Ш-ш. Спи, Маленький. — И осторожно погладил его по тёплой лапе.
Софа, улыбаясь, налила ему киселя. Вылавливая клюквины, Бурый рассказал, как обошёл весь лес в поисках подарка, как был и у белок, и в Колокольчиковой роще, и на Брусничной Горе.
— Но нашёл не там. Нашёл в Овражке. Бобр надоумил.
— Молодец, Бурый, — сказала Сова, осмотрев подарок. — Хороший отыскал. Какой День Рожденья без подарка. Но ты Маленького больше не оставляй, раз приручил.
«Приручил», — думал Бурый, укладываясь спать около Медведя. — «Приручил. Ш-ш-ш…»

Глава 4. Кораблики воспоминаний
А Медведю снился сон.
…Он был тёплым комочком, лохматым, таким же, как его нашёл Бурый, разве что чуть поменьше. В шерсти путались листья, нос был похож на ягоду ежевики, а ещё у него были смешные носки в горох. Конечно, носки медведям не положены, как и варежки. Но у него были — чтобы не стыли лапки. Чтобы не мёрзли уши, была даже шапка — пушистая, мохнатая, как у забияки-Крота…
Медведь не заметил, как по носу-ежевичине покатились солёные капли. Перед его глазами поплыли корабли и кораблики воспоминаний, тёплые лодки подарков и ложки сладкого мёда. Пушистый бок, золотистое печенье, солнце на разноцветном снегу… Длинные вечерние тени Белой Порой. Рыжая лампа в зимних сумерках, зовущая домой — туда, где пахнет апельсиновыми корками и прозрачным мёдом, теплом и леденцами…
«Ш-ш. Спи, Маленький» — слышал он, засыпая в доброй сказке родной берлоги. А на улице светился месяц, кружился снег и, конечно же, порхали невидимые феи-медвежата.

Одуванчиковая пора
Глава 5. Какое на ощупь счастье?
Бурый шёл по лесу. Лес был полон запахов, вздохов, песен. Бурый вспоминал, как пахнет мокрая коричневая земля, ловил ароматы тмина, желудей и ягод.
Под лапами пружинили туман и мох. Сверху чирикали лесные птицы. С уютной поляны на холме, из дупла Совы, несся запах теста, за болотом строил плотину Бобр — оттуда тянуло льдом, свежей водой и деревом.
Между частых листьев, резных, плотных, шершавых и гладких, сочились капельки солнца. Они текли ручейками, то и дело сливаясь в целые океаны света. Бурый ёжился от утренней росистой прохлады. Лапы ласково колола серебряная трава.
Впереди шагал Медведь. Когда он останавливался, чтобы рассмотреть что-нибудь — проталину, одуванчик или поздний подснежник, — Бурый видел, как тот щурится, и солнце брызгает по его чёрному носу и верхушкам ушей.
Медведь улыбался и перебирал лапами — то торопливо, то медленней. А то вдруг вовсе встал и поднял мордочку, вглядываясь в океаны света. Бурый подошёл ближе и отряхнул с его шёрстки прошлогоднюю листву (поутру Медведь извалялся в палых листьях в молодом дубняке).
Бурому показалось, будто он потрогал не шерсть, а что-то большое, воздушное и тёплое.
Побрели дальше; осталась за спиной плотила, стих пересвист птах. Приметив, что Маленький устал, Бурый остановился.
— Садись. Ш-ш, — предложил он, и Медведь, замирая от восторга, вскарабкался ему на спину. Бурый потихоньку, а потом скорее и скорее, побежал по лесу в сторону Оврага. Снова начался дубняк, но уже старый, долгий, с огромными лапами ветвей. Медведь восторженно визжал, ветер размахивал его шерстью, свистел в ушах. Когда Бурый наконец пошёл медленней, он снова почувствовал спиной то самое — большое, воздушное, солнечное. Оглянулся — Медведь на его спине улыбчиво и задумчиво рассматривал дубовый лист.
«Наверное, такое на ощупь счастье», — подумал Бурый. — «Как его шерсть. Ш-ш-ш-ш. Ш-ш».
***
Вернулись в берлогу уже в сумерках.
Медведь клевал носом. Бурый уложил его, укрыл цветастым одеялом, что сшила Сова. Хотел было уйти поохотиться, но Маленький жалобно заскулил.
«Сказку просит», — добродушно подумал Бурый. — «Привык. Ну что ж, расскажу…»
Подошёл к Медведю, устроился рядом и принялся за сказку.
— Ш-ш. Слушай, Маленький. Знаешь о таких медведях — Егонтэ?..

Глава 6. Егонте и ёрселфы
Егонтэ — особые медведи, древние, но юные, как сама весна. Они из тех зверей, что тащат по небу тяжёлые снеговые тучи, забираются в сумерках в поднебесье по шатким лесенкам, раскрашивают небосвод в серебряный и синий, а ещё — светят дальним кораблям на морских дорогах.
Егонтэ просыпаются весной раньше всех, а то и вовсе не спят. К середине Одуванчиковой поры они уже веселы, спокойны и сыты. Под первые капели егонтэ устраиваются поудобнее в своих берлогах, водружают на нос очки, вооружаются лопаткой, ставят радом деревянный ящик со свежими саженцами и начинают своё дело.
Егонте сажают подснежники.
А их, своенравных, как ни сажай, как ни выстраивай ровными рядами, как ни старайся корешок к корешку, да поаккуратней, — всё равно прорастут халвой. Тут и там, крупный и поменьше, а где-то и совсем крохотный проглянет. А как лепестки пойдут — так то вовсе весенний сок! Один, что на рассвете распустится, — розоватый. Другой, у колодца, — с голубизной. А на холме под солнцем целой гурьбой выскочат подснежники яркие, в рыжих конопушках, словно и не братья нежным робким сородичам вдоль нестаявших сугробов.
Одним словом, как ни старайся, порядка не выйдет. Егонтэ для виду поворчат, а сами радуются. Пусть цветы цветут, как хотят.
Но как только последний корешок посажен, как только снег осел и серебряными искрами стаял, как только ушла первая свежесть, ещё холодная, пробирающая морозом, — егонтэ идут отдыхать. Перед летней Яблоневой порой нужно набраться сил, доспать, додремать, докемарить месячишко-другой.
И вот тогда-то, в первые тёплые, румяные розовые вечера с золотистым солнечным звоном, выходят на поляны ёрселфы. Сначала гуляют, приглядываются настороженно к коротким ёжикам травы, прислушиваются к влажной земле, к звенящим весенним силам. А потом вдруг на тебе — достают, откуда ни возьмись, пушистые, мохнатые, нежно-желтые, бледно-золотые, свеже-зелёные одуванчики — широкие, мягкие и тёплые, в которых путаются первые звёздочки будущего лета.
А потом, управившись, расцветив поляны, ёрселыфы и егонтэ собираются вместе, на лугу, запускают лапы в нежную подснежную мякоть и пьют поющий, звенящий весенний сок.
Бурый закончил. Медведь пробормотал полусонно:
— Это к ним ты ходил за Секретом?..
— К ним, к ним. Ш-ш. Просил, чтобы вырастили вокруг берлоги самые красивые цветы. Для тебя.

Яблоневая пора
Глава 7. Чем заняться в лесу?
Отцвели подснежники. Распустились алые первоцветы вокруг берлоги, развернули свои бархатные лепестки лесные фиалки, запахло душицей, закачались первые колокольчики и нежные ландыши.
За ними начали облетать одуванчики, потянулись к небу белые парашютики. Зазолотились в травах лютики, пушистыми бутонами распустился клевер, подняла головку лесная герань. Выпрямился и зацвёл крепкий цикорий.
Скоро начнут наливаться оранжевым гроздья рябины, покраснеет рассыпанная в траве земляника, пойдёт зреть дикая малина, первая вестница Рябиновой поры — ранней осени… А пока стояла душистая, свежая середина Яблоневой поры, тёплого лесного лета. Счастливое время без забот, без тревог и стужи.
***
Бурый отправился на реку, ловить рыбу. Софа спит у себя в дупле. Янкель ушёл по своим бобровым делам. Маленький одиноко сидел у озера и думал: чем заняться? И сегодня, и потом — Рябиновой пи Белой порой.
Можно забраться на крутой круглый мосток из ольховый брёвнышек, разлечься на них, пахнущих камышом и кувшинкой, и глядеть вверх или вниз. Вечером внизу звёзды отражаются в пруду, и пруд кажется бесконечным небом. А вверху водяные светлячки искрятся в воздухе, и небо кажется прозрачным океаном.
Можно шуметь и шуршать листьями — вот так: ш-ш, ш-ш-ш! Лапами зарываться в сухие хрустящие кучи по обочинам троп и вдыхать их золотистый запах.
Можно склубочиться около болотца, покрытого берёзовыми серёжками, ольховым косами и бусинами рябины, и думать про берлогу Бурого совсем рядом, под старым корнем. Там сухо и тепло, и пахнет жёлудем и брусникой.
Можно дышать тихонько — вот так: ш-ш, ш-ш-ш… — в мягкую шерсть Бурому. Фырчать шёпотом, слушать, как он ворочается рядом, большой, надёшный. Свой.
Можно сидеть в берлоге у самовара, кушать тыквенные пирожки, горячие, едва из печки, и запивать клюквенным морсом. Клюква мелкая и сладкая, самая свежая, какую можно отыскать. Можно давить её ложкой, а сок будет брызгаться на шёрстку, а ещё на мордочку, прямо в нос. Можно высунуть язык и облизать кисло-сладкую капельку. Ш-ш. А Бурый рядышком, тоже пирожки ест.
«Много способов быть счастливым, — думал Медведь. — Простых и хороших».
Думал, думал и уснул. Звенело лето, стояла Яблоневая пора. А на пороге уже поджидала, подмигивала рубинами брусники, калины и клюквы новая осень.

Рябиновая пора
Глава 8. Сов падение
Отполыхала красками ранняя Рябиновая пора, потускнели яркие осенние звёзды, в Лес пришли бесконечные дожди. У берлоги булькали большие лужи, по ночам свистели сквозняки. Было неуютно, слякотно.
Бурый отправил Маленького к своему другу Рыжему. Он жил за рекой, туда мокрая осень приходит позднее. А когда и там начнут накрапывать долгие осенние дожди, здесь, у опушки, уже закружат над землёй первые белые мухи. И Бурый заберёт Маленького обратно — в чистую берлогу, в снежное раздолье… А пока приходится одиноко сидеть бирюком, как прежде. Зато у Совы — целая стая пернатых гостей!
— Какое сов падение, — фыркнул Бурый, глядя, как из дупла Софы вылетают её подружки. Тётушки, кузины, сестрёнки, знакомки — рыжие, бурые, серебряные с черешневыми глазами. Щёлк-перещёлк стоял по лесу — у Софы совишник.
С холма тянуло пирогами, повидлом, сочнями, сладким чаем. Ни Бурого, ни Бобра на это совиное сборище не позвали. Бурый почесал лапой, фыркнул недоумённо и досадливо, повернулся и покосолапил в берлогу. Нечего тут на этих сов глядеть. Сами себе трещотки.
Время катилось к осени, смеркалось рано. До полуночи — не лапой подать, а небо уже густое, баклажановое. В темноте Бурый добрёл до входа, раздвинул вялые папоротники, полез в берлогу, запутался в жухлом вьюнке. Рыкнул (ох, шалит Малой Зверь!), буркнул, выпутался.
И вдруг близко-близко — потянись — достанешь! — увидел над головой крупные крапины ранних звёзд. Одни дышали абрикосовым теплом, другие, побледнее, — сырым зимним лесом. Ярко-серебристые светила пахли хрупким хрустящим инеем, первым ноябрьским шёлком на еловых лапах. А грозно-вишнёвые — охотой, тревожно-сладкими запахами земли.
Ух…
Интересно, как там Маленький? На каникулы уехал, персиковый сахар кушает, сидит в тепле. За рекой поприветливей в это время. Как упадёт снег — так он вернётся… А пока пускай в сухости поживёт. Что ему в мокрой берлоге по Рябиновой поре? Как бы не простудился.
А по лесу щёлк-перещёлк. И вдруг полетели, вперемешку со звёздами, совы — рыжие, серебристые, золотые.
— Какое сов падение, — профырчал Бурый, но, задрёмывая, заулыбался про себя. Наутро шерсть станет сырой — оттого, что спал на траве. И нос будет ледяным от ночной свежести. Но что за красота в небесах...
— Какое сов падение. — И уснул.

Белая пора
Глава 9. Малой Зверь
Бурый сосредоточенно разглядывал лапу. Тишина стояла в Лесу. Пришла Белая пора.
Время было идти за Маленьким: вот-вот закончится урок у Совы. Софа учила Медведя различать цветы и ягоды, читать следы и узоры на деревьях, отыскивать жёлуди и мёд. Маленький любил Совиную Школу, разве что, просыпаясь по утрам, капризничал. Зато потом всю дорогу до берлоги рассказывал Бурому, чему новому выучился у Софы.
Бурый покряхтел и поднялся с пня. Из-под корявых корней выползал папоротник — мелкий, несвежий, запорошенный снегом. «Прошлогодний», — фыркнул Бурый.
А над пнём клубились тучи. Туч было много в этом году. Всюду — облачно, всюду — пасмурно. Настроение от этого у Бурого было разное, чужое. «Хорошо, что Маленький у Совы», — думал он. — «А то ещё заобижается на меня. Пушистый, ушастый».
Вокруг вырывались из земли низкие колючки-ёлки. Это Бурого не радовало. Впереди глядела зима, а он хотел весны — настоящей, лесной.
Весенний лес был прекрасен. Лес пах мокрыми ветками, набухшими почками, прошлогодней листвой. Бурого пьянили эти чудесные ароматы. Весной скулил и рвался наружу Малой Зверь. А к зиме Малой Зверь становился сонным, угрюмым.
«В каждом медведе сидит Малой Зверь, — говорили Бурому, когда он был ещё медвежонком, меньше Маленького. — И однажды Малой Зверь захочет на охоту».
Бурый грустил, плакал и думал, что никогда не будет охотиться. Будет глядеть на тучи, растить папоротники и питаться черникой и молодым розовым картофелем. Но время шло, и Малой Зверь показывал зубы. Настораживался, когда пахло добычей. Прислушивался к лесным шорохам. Ворчал: пора устраивать берлогу, заводить медвежат. Но Бурый старался его не слушать. Продолжал болтать с Бобром, гостить у Совы, ходить к белкам...
А теперь вот Малой Зверь поднялся опять. И завыл на жёлтые густые тучи в сером небе.
— Кто такой Малой Зверь? — спросил Медведь по пути в берлогу. Дневное солнце растопило первый робкий снег, и мокрая тропа была засыпана сморщенными сухими ягодами малины, сбитыми шумным зимним ветром. Бурый косолапил, глядя себе под лапы на коричневых малиновых гусениц. Что ответь Маленькому?
— Малой Зверь, — начал он, нахмурившись и сосредоточенно перебирая лапами, — это медведь, который живёт у нас внутри. У тебя, у меня, у Бобра, у Совы. У любого лесного жителя.
— У Совы и у Бобра тоже живёт медведь? — удивился Маленький.
— Не… Малой Зверь — не у всех медведь, — путаясь, объяснил Бурый. — Это просто зверь. У нас с тобой медведь, у Совы — сова, у Бобра — бобёр.
— А как он там внутри? Ему не темно? Не скучно? — забеспокоился Маленький.
— Нет. Он почти всегда спит. А просыпается, когда нас зовёт природа. У каждого лесного жителя Малой Зверь свой. Но имя у всех зверей одно.
— Какое? — шёпотом спросил Маленький, широко раскрыв глаза.
— Инстинкт, — твёрдо ответил Бурый. — Он друг. Но прежде него слушай разум. Лето зовёт на охоту, зима тянет в спячку, ранней весной — сплошная стужа и уныние, реветь хочется. А осенью по небу ходят тучи, а по Лесу — тоска, и забиться охота в берлогу и не высовываться. Но мы разумные звери. Мы не должны слепо следовать зову Малого Зверя. Мы должны думать.
— А для чего он тогда — Малой Зверь?
— Он знает, как выжить в Лесу. Различает ядовитые и съедобные грибы. Учит охотиться. Он велит нам заботиться друг о друге.
— А бывает так, что Малой Зверь от нас уходит?
— Нет, — покачала головой Бурый. — Никогда. Зачем ему уходить? Ему хорошо и с нами.
— А тебе хорошо со мной? Может, я твой Малой Зверь? — спросил Медведь, забегая вперёд и заглядывая Бурому в глаза.
— Конечно, мне с тобой хорошо. Но Малой Зверь — он… не такой он у меня пушистый, как ты, — сказал Бурый и провёл лапой по ласковой шерсти Маленького.
— А ты меня не бросишь? — требовательно и просительно теребя его лапу, тихо спросил он.
— Конечно, нет, — ответил Бурый. И услышал, как довольно заскрёбся внутри Малой Зверь.
— Уф, — сказал Медведь. — А то вдруг, раз я не твой Малой Зверь, то тебе и не нужен…
— Ерунда какая, — проворчал Бурый. — Расскажи лучше, чему тебя сегодня Сова выучила.
— Софа рассказала о зимних цветах. В Одуванчиковую пору цветы есть, в Яблоневую весь лес ими усеян, и даже в Рябиновую пору самые стойкие цветут! Так разве может быть, чтобы Белой порой ни одного цветочка?
— И что Софа ответила?
— Она сказала, что зимой лесные цветы, как и мы, медведи, спят. Но есть особые, домашние цветы. Им бы света, тепла, и они расцветут прямо в берлоге… Давай такой заведём?
— Давай. Отчего не завести?
Бурый опять провёл по шерсти Медведя. Подумал, что никогда его не бросит. И всегда будет оберегать Маленького.