Салливан и Патрикевна

Патрикевна была уверена, что в доме, кроме нее, живут только Мама, Папа и Гоша. Всё. А кто ещё нужен-то? Иногда приходили гости – громко разговаривали, гоготали. Патрикевна знала, что нужно это время просто пережить. Желательно сидя под кроватью в большой спальне, потому что туда чужаки не лазили. А не успеешь спрятаться – терпи, когда схватят и станут насильно держать на коленях да трепать шерсть туда-сюда. Потом гости уходили, и жизнь опять шла своим славным чередом.
Патрикевна была не дурочка: её взяли из приюта, а уж там приходилось быстро соображать, что к чему. Да и Патрикевной её прозвали не просто так – настоящее имя было вовсе даже Молли. Когда Молли на второй день стащила с кухонного стола кусок ветчины, Мама стала её отчитывать:
– Нельзя! Нельзя, ты понимаешь? Мне не жалко, но тебе это вредно, у тебя заболит живот. У тебя есть корм! Ты меня поняла?
Молли быстро всё обдумала, коротко мявкнула и пошла тереться о ноги – просить прощения. И мурчалку на всю завела.
– Знаешь, что виновата? Ой, подли-иза, ой, Лиса Патрикевна! – засмеялась мама.
Патрикевна – такое и стало имя. А что, хорошее имя, с характером. Патрикевна знала весь дом: где чем пахнет, как куда влезть или допрыгнуть. Допрыгнуть удавалось не всегда, все-таки она была ещё маленькая, всего семь месяцев. Но Патрикевна тренировалась без устали, в её планах было полное освоение пространства! Например, в большой комнате стоял высокий шкафчик, а рядом не было вообще ничего, откуда можно было бы перебраться наверх. Патрикевна садилась на ковер, смотрела на шкафчик и думала, что же там такое. Как будто виднелась прозрачная коробка... «Вот вырасту, обязательно проверю...» – мечтала Патрикевна.
Патрикевна росла, люди спокойно жили рядом. Они уходили, возвращались, приносили еду, гладили по спинке и между ушами. Гоша брал её в кровать, хоть Мама и ругалась, а ещё показывал в телефоне птичек и рыбок. Патрикевна ела, спала, играла, мурчала, люди радовались. Все были дома. И всё было как надо, а потом вдруг началась какая-то неприятная суета.
Люди стали говорить такие слова: «перед отъездом», «билеты», «багаж». Патрикевна думала, что это надо просто пережить, как гостей: поговорят, побегают и успокоятся. Но люди не успокаивались, они стаскивали в большую комнату разные вещи и складывали их стопками и кучками. На Патрикевну не обращали внимания. Она дважды стянула на кухне еду – никто и слова не сказал. Это беспокоило Патрикевну. Она стала сама лезть на колени, что раньше считала проявлением излишней нежности. Люди и тут вели себя странно: Папа вздыхал, Мама принималась слишком уж ласкаться, а Гоша грустным голосом говорил, что будет скучать. Всё было не так, и Патрикевна ждала, когда же будет как раньше.
Но как раньше уже не становилось, и вот пришел совсем уж странный день. Люди начали вести себя как чужие: расхаживали всюду в ботинках, таскали коробки и говорили громкими голосами. Патрикевна решила отсидеться под кроватью, но её вытащили и посадили в переноску. С переноской были связаны отвратительные воспоминания о клинике, поэтому Патрикевна сначала стала шипеть, а потом жалобно запросилась на волю.
– Потерпи, сейчас приедем к бабушке... – утешал Гоша, пытаясь гладить Патрикевну сквозь прорези в крышке.
Бабушку Патрикевна знала. Это было что-то среднее между гостями и своими: у неё был чужой неприятный голос, но она никогда не пыталась схватить и начать тискать. Трудно было сказать, хорошо с ней или нет.
Ехали в машине. Потом занесли куда-то переноску, поставили на пол и открыли.
– Патрикевна... Выходи, моя хорошая, – грустно сказал Гоша.
Патрикевна вышла и стала осторожно осматриваться. Запах был чужой, и вещи тоже чужие: стол, диван, ножки стульев. Мама, папа и Гоша по очереди обняли её. Мама поцеловала в голову, а Гоша заплакал и не хотел отпускать. Теперь Патрикевна испугалась по-настоящему: всё было очень, очень не так! Она стала дрожать и вырываться.
– Ну, пора вам, пора, пойдемте, я провожу, – сказала Бабушка. Голос её срывался.
Все ушли. Патрикевна забилась в угол под диваном и сидела там, напряженно ожидая, что же будет дальше. Потом вернулась Бабушка – только Бабушка, больше никто! Она долго сморкалась, а успокоившись, стала звать Патрикевну.
– Где ты там? Выходи, выходи, я тебя не обижу. Иди хоть покушай, – говорила она, но Патрикевна не выходила. Есть не хотелось со-вер-шен-но.
Вылезла она только вечером, когда Бабушка ушла на кухню и стала там греметь. Запах из кухни шел неплохой, но тоже чужой. Патрикевна погрустила ещё и пошла осматриваться. Нашла несколько своих вещей, с хорошим запахом: две миски, лоток и меховой домик. От этого стало спокойнее. Домик она никогда не любила, но сейчас влезла туда и полежала немного – внутри было как раньше.
Она собралась с духом и пошла смотреть дальше. С дивана легко было перебраться на подоконник. Между цветочными горшками оставалось немного места, и она втиснулась туда. Вид из окна был так себе, дома лучше: тут маленькие люди, маленькие машины, а дома было дерево – красивое, разлапистое, живое. Эх... Дома-то вообще была лоджия, и можно было видеть голубей и даже говорить с ними.
С подоконника Патрикевна перепрыгнула на письменный стол и замерла. Здесь очень-очень сильно пахло домом! Ах, вот что, это всё стеклянная коробка – сейчас она стояла прямо перед носом. Смотри, сколько хочешь.
Патрикевна осторожно подошла ближе и уселась. Стала глядеть. Внутри было много чего устроено: банка с водой, вроде её собственной поилки. Какая-то коряга, камни... В коряге кто-то зашевелился! Патрикевна от неожиданности вздрогнула, но не ушла, а придвинулась совсем вплотную. Из дырки в деревяшке высунулась приплюснутая оранжевая морда. Улыбается, что ли? Да, морда вроде как улыбалась. Патрикевна шарахнулась в сторону, но потом устыдилась страха и вернулась. Ещё не хватало убегать! Она глянула за стекло снова – тот оранжевый был на месте, и улыбка никуда не делась.
У Патрикевны даже рот сам собой открылся от изумления, а тот чужак тем временем вылез весь целиком. Он оказался довольно здоровый – примерно с кошачью лапу, если смотреть от подмышки. Совершенно лысый, спина с пупырками, толстый хвост и лапки с крохотными пальчиками.
– Ты кто? – выдохнула в стекло Патрикевна.
Он вытянул шею, так что улыбающаяся морда оказалась совсем близко и с присвистыванием прошептал:
– Я С-салливан. Если коротко, то Сэл.
Точно, точно, точно... Они же говорили про него... Патрикевна вспоминала: «Ты Сэла покормил?», «Сэл скоро будет линять», «У Сэла кончается корм». Как она до сих пор не задумалась, кто же это такой?
Выходит, он всё это время жил рядом, а она и не знала. Патрикевна фыркнула, не зная, что сказать. Потом надумала спросить:
– Так ты вообще-то кто? А? Я кошка, они люди. А ты-то кто?
– Эублефар. Если просто, то ящерица, – ответил оранжевый и незаметным движением перетек влево.
Патрикевна изумленно моргнула. Она считала себя ужасно ловкой по сравнению с неуклюжими людьми, но рядом с этим эу... Названия его, конечно, было не повторить, но он был просто невероятно гибкий.
– Хм... Значит, нас тут вместе оставили? – уточнила Патрикевна.
– Думаю, лишний вопрос-с. Да, они оставили нас тут. Возможно, навс-сегда.
Патрикевна возмущенно ткнулась носом в стекло, хотела крикнуть: мол, ерунду не неси, лысик! Но тут её схватили под пузо и бесцеремонно потащили.
– Ку-уда, куда?! – закричала Бабушка. – Не смей к нему лезть!
Патрикевну поставили на пол и дали под зад полотенцем. Лезть к Салливану было запрещено. Но как же было к нему не лезть, когда всего-то и осталось от прежней жизни: две миски, лоток, домик и вот этот оранжевый!
Патрикевна дождалась, пока Бабушка уйдет в ванную, забралась на стол и шепнула в стекло:
– Ночью приду, поговорим.
– Договорилис-сь, – свистнул Сэл.
Бабушка разложила диван, постелила, потом выключила свет и легла. Патрикевна ждала. Она знала, как дышат люди, когда спят: ровно, глубоко. Бабушка сперва посапывала, потом стала порыкивать и урчать. Патрикевна подошла ближе, убедилась, что точно спит: ошибиться было нельзя. Теперь надо было не нашуметь. Она бесшумно взлетела на подоконник, ловко прошла между цветочными горшками – ха, тоже мне задача, не только Сэл умеет скользить и извиваться. Потом перескочила на стол и вгляделась в стекло. Сэл ее ждал – сидел между камнем и поилкой.
– Фух, – прошептала Патрикевна, – ну вот... Что делать-то будем?
– А что делать? – удивился Сэл.
– Ну как? Домой пробираться, к своим, – сказала Патрикевна.
Сэл так изумленно посмотрел на неё, что Патрикевне стало неловко. И всё же она не считала, что сказала глупость, поэтому вздернула хвост и распушила его как могла.
– Домой надо, – уверенно повторила она.
– Это невоз-зможно, – свистнул Сэл.
Патрикевна уже поняла, что Сэл улыбается всегда, но улыбки у него были разными. Сейчас это была печальная улыбка.
– Нам никогда не добраться до дома, – тихо сказал Сэл.
Патрикевна от досады даже лапой шлепнула по стеклу. Что за настроение!
– Почему это никогда? – сердито сказала она. – Я запросто найду дорогу. Кошки отлично это умеют, ты не знал?
Сэл задумчиво покачал приплюснутой головой: он не знал. А Патрикевна знала. Был у нее неприятный опыт случайного выхода за дверь. Сперва показалось, что это даже весело – сбежать по ступенькам, дождаться, пока откроют дверь подъезда, прогуляться сначала по своему двору, а потом и по чужому, и дальше, дальше! Целый день было весело, а потом, когда стемнело, стало страшно. Пришли чужие коты, злые, дворовые, готовые к драке, и Патрикевне очень захотелось домой. Она к тому моменту забрела далеко, но откуда-то точно знала, как вернуться, и потому побежала назад, быстро перебирая лапками. А её уже ждали, искали, и так радовались, когда нашли...
– Ты домой-то вообще хочешь? – спросила Патрикевна.
– Очень хочу, – признался Сэм, – дома мальчик. Он гладит мне брюшко и говорит, что я красивый. Он называет меня мистером Салливаном, это приятно.
Ах... Патрикевна-то была уверена, что Гоша только её гладит и ласкает! Но нет, сейчас не время было думать о таких обидах.
– Составляем план! – твердо сказала Патрикевна. – Завтра поговорим.
Всё было решено, и тут Патрикевна сделала ошибку. На радостях, что Сэл согласился бежать, она слишком резво сиганула со стола на подоконник.
Бамс! – горшок грохнулся на пол, во все стороны брызнула земля. К счастью, Бабушка не проснулась, она только громче заурчала во сне. Но вот утром Патрикевне досталось. Полотенце шлепало не столько больно, сколько обидно – пришлось нырнуть под диван и сидеть там в полудреме, наблюдая за невыметенной при уборке бумажкой. Есть, однако, хотелось, и к обеду Патрикевна вылезла из своего убежища. Бабушка продолжила воспитание.
– Ах ты бессовестная! – ругалась она. – И чего тебя туда понесло, а? Чего? Вон на кухне подоконник пустой, сиди – не хочу. Чего ты сюда-то полезла? Цветы тебе нужны?
Патрикевна дулась, молчала и изо всех сил старалась не смотреть на ящик Сэла. Но глаза сами поворачивались туда! И Бабушка, конечно, заметила.
– А, вон оно что! Ты к нему лезешь, значит! Ну, охотница, ну, хитрюга! Нашла себе добычу...
Бабушка стала, кряхтя, двигать стол подальше от окна. Ну, места там было не так уж много, но теперь с подоконника к Сэлу было не добраться. Сэл тем временем вылез из своего домика, встревоженно вертел головой и то ли посвистывал, то ли попискивал. Патрикевна молча наблюдала за происходящим из угла, прикидывая, сможет ли запрыгнуть на стол прямо с пола. Выходило, что просто так это сделать не получится. Требовались тренировки.
Теперь всякий раз, как бабушка уходила, Патрикевна старалась запрыгнуть на стол. Ничего не выходило. Сэл вылезал из домика и взволнованно следил за действиями Патрикевны. Он что-то подбадривающе пищал, улыбался и тряс лапками, но расслышать его снизу было невозможно.
Так проходили дни, один за другим. Иногда бабушка заставала Патрикевну за её занятиями и бежала за веником или полотенцем. Но Патрикевна была не дурочка, чтоб сидеть и ждать, пока нашлепают! Она неслась в укрытие, а в следующий раз старалась быть ещё осторожнее.
И вот однажды у неё получилось, она оказалась на столе! Бабушка, по счастью, задержалась в магазине, а значит, можно было наконец-то обсудить план.
– Я вс-сё обдумал, – сказал Сэл, – я научу тебя открывать террариум.
– Открывать что? – спросила запыхавшаяся Патрикевна.
– Этот ящик, – пояснил Сэл, – он открывается с-сверху. Тебе нужно будет прижать стекло и подвинуть его. Попробуй сейчас.
Патрикевна попробовала. Ничего не выходило. Она так и сяк старалась сдвинуть стекло, но ничего не выходило.
– Не получается... – пожаловалась она Сэлу. – А я ведь тоже так хорошо всё продумала. Сел бы ты мне на спину. Бабушка бы дверь открыла, а мы – туда. Я разок пробовала такое.
И тут щелкнул дверной замок...
– Осторожно! – пискнул Сэл, но было поздно.
Бабушка от самой двери бросилась к столу, не снимая туфель, и закричала:
– Ах ты злодейка!
Патрикевна нырнула под диван и забилась в дальний угол – тот, в который веник не долезает. Она просидела там до вечера, а когда вылезла, увидела, что дела обстоят даже хуже, чем раньше. Теперь ящик Сэла был завешен большим платком. Ох... Но залезать на стол она теперь всё-таки могла!
– Как ты там? – спросила Патрикевна, когда бабушка уснула.
Сэл помолчал, а потом печально сказал:
– Я лежу и представляю, что я в пустыне. Всюду песок и камни. И там ночь. Дует ветер – песок шелестит... Беги одна. Видишь, мне не выбраться, – прошептал Сэл.
Патрикевна возмущённо тряхнула лохматой головой:
– Одна?! Ну нет, я не крыса. Уйдём вместе.
Она встала на задние лапы, стала изо всех сил давить на крышку и сдвинула её – самую чуточку, но сдвинула. Дальше пока никак, но и это уже было важно! В следующий раз точно должно было получиться!
Ночью Патрикевне тоже приснилась пустыня. Шелестел ветерок – он ласково трогал шерсть на боках, как будто гладил. Она бежала по тёплому песку, а на спине у неё сидел Салливан и говорил, по обыкновению присвистывая: «Ещё немного! Молодец-ц!»
Утром бабушка увидела сброшенный платок и сдвинутую крышку. Патрикевна предусмотрительно устроилась спать в углу под диваном – знала, чем всё это пахнет. Веником! Но вместо веника бабушка взяла телефон и сказала кому-то:
– Так, ребята, сил моих больше нет! Она научилась крышку террариума открывать – теперь съесть его пара пустяков, точно говорю. Эта и глазом не моргнет. Я понимаю, понимаю – переезд, сложно, но нет, я так больше не могу. Уж не обижайтесь. Устроились хоть чуть? Забирайте свой зоопарк.
Кто кого может съесть? Патрикевна ничего не поняла, но на всякий случай решила как следует следить за Салливаном – очень уж он был беззащитный, а кто знает, чего можно ждать от Бабушки!
А потом приехал папа и забрал обоих: и Патрикевну, и Сэла. Они долго, очень долго ехали и в конце концов оказались в каком-то совершенно другом месте. Патрикевна смотрела сквозь щелочки переноски и думала, что вряд ли нашла бы сюда дорогу – слишком уж далеко.
Место был другое, и дом другой, и запах не совсем такой же, и многие вещи не те. Но главное, что Мама была та же, и Гоша тот же, и Папа – со всеми вместе. Патрикевну обнимали и целовали в голову и шейку. А Салливану гладили брюшко и называли мистером, и говорили, какой он красавец. Патрикевне не было обидно, да и насчет красоты своего друга она сильно сомневалась, но вслух бы, конечно, ни за что не сказала.
А террариум снова поставили на высокий шкафчик. Патрикевна не могла туда допрыгнуть, но она знала, что Сэл там, внутри. Значит, все дома. И значит, всё в порядке.